Тень против света. - Сира Грин Страница 56

Неужели всё и вправду может быть настолько буднично и просто? Этот парень вёл нас на убой к той, с кем делил кров и хлеб долгих восемь лет. Они годами сидели за одним столом, вместе смеялись у костра, прикрывали друг другу спины в яростных ночных стычках, поровну делили и смертельный риск, и скудную добычу. И теперь — он просто выставил её на продажу, как залежалый товар. Да, она демон, порождение бездны. Но восемь лет — это не случайный эпизод, не мимолетное знакомство. Это целая жизнь, сплетенная из общих тайн и опасностей.

Я ненавидел демонов каждой клеткой своего естества. Эта ненависть была моей единственной истиной, незыблемой опорой, на которой строился мой мир. Они дотла выжгли моё детство, лишили меня материнского тепла и отцовского наставления, превратив мою жизнь в бесконечную, изматывающую тренировку.

Но она… она годами жила среди людей, не выдавая своей сути. Если бы не этот золотоволосый иуда, я бы, возможно, никогда и не заподозрил о её существовании.

«Или… она рано или поздно всё равно сорвала бы маску?» — мелькнула тревожная, ледяная мысль. — «И тогда наш мир в одночасье захлебнулся бы в крови».

Да! Всё именно так. Она — мина замедленного действия, затаившаяся в самом сердце города. Не стоит тратить жалость на монстра. Милосердие к хищнику — это смертный приговор его будущим жертвам.

Я повторял это про себя, как священное заклинание, как спасительную мантру, но сомнения упрямо цеплялись за сознание, точно колючий кустарник за одежду путника. Мне до боли хотелось спросить его напрямую: каково это — предавать? Почему именно сейчас? Что стало той самой последней каплей, переполнившей чашу его верности? Но вопросы застревали в горле, казались неподъёмно тяжёлыми и неуместными в этой гнетущей тишине.

— Почему банда так долго скрывала её? — наконец выдавил я. Голос прозвучал сухо и неожиданно резко, разрезая воздух.

Светловолосый бросил на меня быстрый, затравленный взгляд из-под упавших на лицо прядей. В уголках его губ на мгновение промелькнула тень горькой, изломанной улыбки — болезненный оскал человека, владеющего знанием, которое мне недоступно.

— Она для нас — семья, — ответил он тихим, надтреснутым голосом, в котором слышалось эхо былой привязанности. — А кто в здравом уме станет отдавать на расправу свою семью?

— Но ведь ты её только что сдал, — твердо, без тени сочувствия напомнил я.

Я сам удивился нескрываемой резкости собственного тона. Этот тип начинал меня откровенно раздражать своей двойственностью. Его слова сочились преданностью, а действия кричали о совершенном и бесповоротном предательстве.

— Я боюсь за них, — быстро, почти лихорадочно проговорил он, словно выстраивая зыбкую стену оправданий. Но оправдывался он не передо мной — перед собственной изнывающей совестью. — Мои люди слишком доверчивы, слишком слепы. Они не понимают, что в один чёрный день она сорвётся. Демоническая суть в любом случае возьмет верх, это лишь вопрос времени.

— А если нет? — я намеренно повернул голову, пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Что, если судьба могла сложиться иначе? Откуда в тебе эта непоколебимая, почти фанатичная уверенность в её опасности?

Он не ответил сразу. Его взор был устремлён куда-то вдаль, туда, где сквозь густые ветви пробивался одинокий солнечный луч, эффектно разрезая утреннюю сизую дымку. Тонкие губы дрогнули в короткой, почти презрительной усмешке, которая никак не вязалась с образом «спасителя семьи».

— Ты задаешь странные вопросы, Идо. Она — не человек. И никогда им не станет, сколько бы ни притворялась. Она рождена иным миром. Тем самым миром, откуда в наш дом однажды ворвался хаос.

Я промолчал, лишь сдержанно кивнув. Внутри неприятно кольнуло острое, колючее чувство — будто меня только что публично упрекнули в непозволительной слабости. Я лучше кого бы то ни было знал истинную цену сочувствия к монстрам: это была непростительная глупость, оплаченная чужими жизнями. И всё же в его словах, в этой змеиной усмешке сквозило нечто холодное, лишённое человеческого тепла, почти жестокое. Это не было похоже на страх. И уж тем более на заботу о близких. Это было что-то иное, куда более тёмное.

— Расскажи хотя бы о ней, — нарушил я томительную паузу. — Мы должны знать, к чему готовиться.

— Магия тьмы, — отозвался он, и в его голосе проступил суеверный трепет. — Телекинез. И пугающая, нечеловеческая физическая мощь. Как видишь, её истинная природа всё-таки дает о себе знать.

— А внешность? — уточнил я, стараясь запомнить каждую деталь. — Как мне её опознать?

Светловолосый посмотрел на выцветшее весеннее небо, затянутое лёгкой пеленой облаков. Его губы едва заметно дрогнули, застыв в странном выражении.

— Поверь мне… ты не ошибешься, когда увидишь её воочию.

Я мысленно усмехнулся. Значит, какая-то демоническая метка в ней всё же сохранилась. Что-то такое, что невозможно заретушировать, несмотря на все его предыдущие клятвенные заверения, будто она «ничем не отличается от обычного человека». Лицемерие. Сквозь его слова проступала ложь, которую я пока не мог до конца нащупать.

***

Спустя несколько минут мы вышли к цели. Перед нами выросло пристанище «Ночников».

Это был старый двухэтажный дом, чья почтенная ветхость удивительным образом сочеталась с ухоженностью. Потёртые временем стены и скрипучие ступени хранили следы неустанной заботы — здание латали и берегли не ради сохранения имущества, а из искренней, почти семейной привязанности. От дома веяло живым теплом и намоленным уютом, но сейчас это ощущение казалось фальшивым, застывшим в тревожном ожидании. Словно сами камни фундамента чувствовали: близится нечто непоправимое, нечто, что вдребезги разобьет этот хрупкий мир.

Мы замерли на границе тени. Светловолосый на мгновение задержал взгляд на фасаде — так смотрят на родные окна, когда уходят навсегда, сжигая за собой мосты.

— Её сейчас нет внутри, — негромко произнес он, не оборачиваясь. — Я приведу её сам. Вам лучше не следовать за мной — она чуткая, может почуять вашу чужеродную ауру.

И, не дожидаясь согласия ни от меня, ни от наставника, он нырнул в гущу деревьев, мгновенно растворившись в прохладном утреннем лесу.

Элиот, коротко кивнув своим мыслям, вошёл в дом — «побеседовать» с остальными членами банды и обеспечить нам тыл. Я же остался снаружи. На первый взгляд — безучастный наблюдатель, на деле