Деревенские истории (сборник рассказов) - Михаил Геннадьевич Кликин Страница 43

- Вот тут же лежали, - несколько раз повторила Зина, на угол стола показывая. - Я точно помню, я видела.

В комнате был беспорядок: валялись рваные газеты, Володькин компьютер на боку лежал, какие-то значки по всему полу разлетелись, паяльник на проводе висел.

- Я не убиралась еще, - пояснила Зина. - Я когда из дома уходила, Володя здесь сидел, паял чего-то. А потом ему, наверное, плохо стало. Вот он и компьютер опрокинул, и значки свои покидал.

Она вздохнула – будто застонала.

- Так может он с собой письма унес? - спросил Степан Петрович, обходя стол и последовательно выдвигая ящик за ящиком.

- Не было при нем ничего, - помотала головой Зина. - Не знаю я, куда они делись.

Она принялась помогать Степану Петровичу. Ей и самой было любопытно, куда пропали конверты. Да и мужа она побаивалась: вот поправится он, из Богородского вернется – с нее же и спросит...

Они всё перерыли – не было в комнате конвертов. Только и нашли, что открытку старую под столом. Степан Петрович придирчиво её оглядел: сохранность хорошая, тираж указан небольшой, картинка интересная – может и стоит каких-нибудь рублей.

- Я возьму её?

- Не знаю даже, - Зина пожала плечами. - Тут Володино всё.

- Мы с ним рассчитаемся, когда он вернется.

- Ну... Берите, наверное. У вас целее будет.

- А конверты, если найдешь, позвони.

- Ладно... Ума не приложу, куда делись. Вот тут лежали. На самом видном месте...

Прощались они уже по-приятельски. Зина дала волю чувствам, гостя до машины провожая, разревелась, глухо запричитала; смущенный Степан Петрович неловко гладил её по волосам и без уверенности в голосе обещал помочь, если будут какие-то трудности.

Сев в машину, Степан Петрович еще раз осмотрел найденную под столом открытку. Неровные буквы, ребенком писанные, перечитал: “здравствуй... жди... много-много-много лет жизни...”. И, о своей непростой семье вспоминая, подумал рассеянно, что настоящую ценность этой открытки могут определить лишь два человека – неведомая бабушка, давно уже, наверное, умершая и её неведомый, давно уже выросший, внук.

А почтовая марка, год выпуска, картинка, тираж – пустое это всё...

Он положил открытку на сиденье рядом и завел “Москвич”. Вздохнул глубоко, чувствуя знакомую саднящую боль под сердцем. Вывернул тяжелый руль двумя руками. Уже темнело, и он включил фары перед тем, как дать задний ход. Когда машина разворачивалась, полоса электрического света сползла на растущие против Володькиного дома кусты. И Степану Петровичу померещилось, будто там, покачиваясь, стоит какая-то сутулая черная фигура. Он не успел её разглядеть – машина, подпрыгнув, вернулась в колею; фары высветили дорогу.

А когда Степан Петрович уже выезжал из Мосейцева, ему вдруг почудилось, что сзади сидит кто-то страшный, и тянется к его шее худыми руками, похожими на куриные лапы.

Он резко обернулся, едва не выпустив руль...

Никого там не было.

Теремок

Вася Плотник был влюблен в ведьму.

Ну, как в ведьму? Она же не сразу ведьмой стала. Машку Зубареву Вася знал с детства, когда она была простой пионеркой. Он носил ей портфель в школу, дарил на день рождения ворованные с клумб гладиолусы и пару раз отбивал от школьных хулиганов – Сашки Бигуша по кличке Квак и его малолетней банды. Бигуш после выпускного быстро пошел в гору – стал “смотрящим”, решал какие-то мутные вопросы – но во время третьей отсидки что-то у него не заладилось, и домой он вернулся с проколотой в трех местах печенью – уже в гробу, естественно.

Тогда много кто возвращался в родное село покойником – с Кавказа, из области или столицы, с северов. Кому голову пробьют, кого ножом почикают, кого из петли достанут – и поди разбери, сам он туда залез или помог кто. Но чаще покойники просто травились “Роялем”, приторными ликерами или еще какой-нибудь пьянящей гадостью.

Вася Плотник в те лихие годы и сам чуть копыта не отбросил – калымил по области, колодцы копал, срубы ставил, ну и пристрастился к зелью. А как не пристраститься, если у людей денег нет, вот они и норовят что-нибудь булькающее в качестве платы сунуть. Тогда-то Машка Зубарева Васю Плотника и спасла в первый раз – пошептала над ним что-то, волос из брови дёрнула, вонючую бормотуху выпить дала – “напоследок”.

И всё. Как отрезало.

Машка к тому времени уже потомственной ведьмой числилась. Нашлась у нее какая-то бабке в соседнем Ульяшеве – седьмая вода на киселе, но родственница. Бабка была не сильная, свои к ней не ходили, однако, кой-какие секреты она знала и с Машкой ими делилась. Но настоящую силу Машка нашла уже без бабки, сама. Тогда по телевизору какой только муры не показывали, а люди и верили – не всерьез, конечно, с ухмылочкой, с оглядкой и оговоркой. Но, хоть и посмеивались над дремучими соседями, а банки с водой перед экраном ставили так же, как они – вдруг получится?! чего бы не попробовать?

Утром из банки заряженной попил да умылся, в полдень свечку в церкви поставил и молитву по бумажке почитал, после обеда бабке-шептунье пять рублей занёс, а вечером – доктору-врачихе коробку конфет на дом. Что-то и сработает, кто-то и поможет с проблемой. А если нет, то и ладно – не зря ж ухмылялся, оглядывался и оговаривался. Сразу же ясно было, что брехня это и разводилово. А я, чай, не лох какой. Меня-то не проведёшь!..

Но, видимо, пряталась среди разводилова и тайная правда. Научился же Вася с проволочными рамками воду искать. Раньше и не слыхал о таком колдунстве, а по телевизору один раз увидел передачу про лозоходов, попробовал сам зажать гнутые электроды в кулаке – и вышло!

Вот и Машка так понабралась всякого: газеты читала, в которых чушь про инопланетян и вампиров печатали, книжки покупала про гороскопы и шаманов, на какие-то шабаши ездила, переписку большую вела...

Машкину силу Вася понял, когда она его во второй раз спасла – он тогда заболел странно: сохнуть начал, кожей темнеть, волосами редеть. Блевал по три раза на дню, ночью кровью харкал. Доктора смотрели, болезни называли разные, но сходились в одном – жить Васе осталось до зимы. А Машка сразу сказала – порча. И даже назвала, от кого – имя на “А”, сам чёрный, но белый, высокий, но низкий, чужой, но родной.

Точней и