Золото далекого Яркенда - Владимир Виленович Шигин Страница 39

Восторг вызывает Лена, «разнообразные берега ее, острова, рассеянные по берегам деревушки и беспрестанно меняющиеся виды». К тому же при таком передвижении «свобода читать книги или писать». В Киренске Давыдов отмечает «необыкновенное построение церквей». А далее Якутск… И тут уж другой способ передвижения. «От непривычки к верховой езде ноги и спина так у меня болели, что я принужден был часто сходить с лошади и идти пешком…» И, конечно, не забыта казнь египетская — оводы, мошка, комары… Пейзажи, пейзажи — и любование ими: «Какую разнообразную пищу почти на каждом шагу нашел бы для своей кисти или пера искусный живописец или описатель природы».

Еще одна запись о типичном дне путешественников: «Перешел Белую (название реки. — В.Ш.) другим бродом, поехали весьма частым лесом и претопким болотом. В недальнем расстоянии оставили медведя. Наконец лошади так устали, что многие падали уже, и мы принуждены ночевать посреди болота… Только что легли спать, закутавшись шинелями, как пошел проливной дождь, который промочил нас в четверть часа насквозь… Ночь показалась нам годом… В 10 часов утра пустились мы в путь. Я насилу держался на лошади и завидовал тому, кто сидит в теплой комнате, не помышляя о дожде, льющем рекою. Отдал бы все, что имел, дабы укрыться только в шалаше, сквозь который дождь не проходит. Многим таковая слабость покажется смешною, но пусть они посудят о сем, не прежде как не спавши 12 суток и пробыв более половины сего времени на дожде, не имея на себе сухой нитки: тогда только заключения их могут быть справедливы».

Из дневника мичмана Гавриила Давыдова: «Огонь и палатка были для нас лучше самых великолепный чертогов, а кашица из сухарей вкуснее всяких сладких явств. Сию высокую цену в глазах наших имели они от того, что мы четырнадцать часов голодные, в сильный дождь и крепкий, пронзительный ветр ехали верхом. Подобные случаи больше чувствует тот, кто их переносит, нежели тот, кому он их после рассказывает…»

Несколько раз в той поездке жизнь друзей была на волоске. В первый раз едва отбились от лихих людей пистолетами. В другой случилось иначе. Когда из леса внезапно выскочили разбойники, Хвостов без всяких раздумий бросился на них с обнаженной саблей.

— Бросить ружья! Иначе порублю всех в капусту! — Лейтенант был страшен в ярости.

Семеро здоровенных злодеев разом бросили кремневые фузеи.

— Обознался, ваше высокородие! — согнул спину предводитель. — Думал, что едут толстосумые, а нарвался на господ офицеров! Будьте моими гостями!

Делать нечего, пришлось скрепя сердце разбойничье приглашение принять. Едва спустились в разбойничью землянку, как со всех сторон набежало с два десятка заросших бородами лихоимцев. Видя, что их теперь много, осмелел и предводитель.

— А молоденек ты, брат, с сабелькой на меня бросаться! — стал он задирать Хвостова. — Шумишь больно много, язык-то с головой укоротить недолго!

Один из лихоимцев, дыша перегаром, взял лейтенанта за плечо:

— Ну-ка, оборотись ко мне, ваше высокородие! Глянуть твой страх желаю!

Страшный удар кулаком в скулу тотчас опрокинул его навзничь.

— Ну, кто следующий? Всем хребты поперишибаю! — перешагнул Хвостов через извивающегося в корчах обидчика.

Ответом было всеобщее молчание. В это время Давыдов выхватил пистолеты, взвел курки:

— Кто нынче храбрый?

Храбрых в тот день среди разбойников так и не нашлось.

Вскоре была еще одна встреча с разбойниками. Запись Гаврилы Давыдова от 19 июля 1802 года: «Проехали верст пять по дороге, остановились в первом часу пополудни кормить лошадей. Едва успели разбить палатку, как услышали ружейные выстрелы, от которых якуты наши тотчас упали ниц, и в то же время с разных сторон появились семь человек, из коих два шли прямо к нам, имея совсем готовые ружья. Не ожидая ничего доброго от такой встречи, стали мы хвататься за свои намокшие ружья. Хвостов, не могши скоро достать своего, с одной саблей побежал навстречу к ним и, подошедши к атаману, спросил: «Как вы смели подойти к военным людям? Положи ружье, или я велю стрелять». Сей смелый поступок устрашил атамана. Он велел своим положить ружья и сказал: «Мы видим, что вы военные люди, и ничего от вас не требуем». Прочие разбойники также кричали нам: «Не пали! Не пали!» Между тем, однако ж, атаман, посмотря с некоторым удивлением на Хвостова, предложил ему идти в их палатку, отстоящую, по его словам, не далее ста сажень от сего места. Хвостов, чтоб не показать себя оробевшим от его предложения, отвечал: «Пойдем». Он вошел с ними в палатку, где набралось их более 10 человек. Один из них стал говорить с ним грубо… И начал его трепать по плечу. Хвостов, видя, что дерзость сия может также и других ободрить к наглостям, решился в то же мгновение из всей силы ударить его в щеку так, что разбойник не устоял на ногах. Потом, подняв саблю, сказал: «Ежели вы что-нибудь против меня подумаете, то дешево со мною не разделаетесь, я один справлюсь с вами». Разбойники оцепенели. Атаман закричал на виноватого: «Ты забыл, что ты варнак, а его высокоблагородие — государев офицер?» После чего велел ему кланяться в ноги Хвостову и просить прощения. Так заключен был мир с разбойниками, которые потом даже сами предлагали нам все, что имеют, кроме сахару, извиняясь тем, что не нашли оного ни у одного купца».

Наконец, путешественники достигли якутских земель на Алдане, в месте впадения в реку Анчув ее притока Анчакан. И там снова напоролись на очередных разбойников! Из дневника Давылдова: «Едва мы под вечер успели напиться чаю, как один из наших людей вышел из палатки, закричал: «Разбойники! Разбойники!» Мы схватили ружья, выскочили и, увидев скачущих уже весьма близко к нам людей, приложились и кричали, чтобы остановились. Разбойников было одиннадцать человек. Они, увидя нас, готовых стрелять по ним, остановились не более как в десяти саженях от нас. Мы велели им отъехать далее, и когда они сие исполнили, тогда мы, взяв все возможные предосторожности, дабы они вдруг и нечаянно не могли напасть на нас, вступили с ними в переговоры. Атаман сказал нам, что они думали найти здесь купцов, а не военных людей, что против нас не осмелятся сделать никакого предприятия, что де они бежали с Усть-Майской пристани на Алдане и уверяли потом, что худое содержание. И тяжкие работы были тому причиной (обыкновенный предлог бездельников). Таким образом вторично избавились мы от крайней опасности, ибо