Жнец и ведьма. Том 1 - Виктория Рогозина Страница 23

чья душа исписана стихами, рождёнными в ночных сменах — отдан в архив. Пожилая скрипачка, у которой в пальцах жила память о великом концерте 1974 года — погашена. Молодая актриса с голосом, словно сотканным из меда и стали — пыль. Он забирал их всех. Забирал с точностью, с холодом, с ненавистной честностью Жнеца. С каждой душой возвращал обратно немного порядка, будто заштопывал ткань вселенной, грубо, но крепко. Матвея не трогали слёзы. Ни мольбы. Ни трагедия чужой жизни. Их проблемы были чужими. А чужое не касалось сердца. Он вычеркнул это давно, слишком давно. Сжёг, как документы, не подлежащие восстановлению. Но стоило мелькнуть её образу — Варвары.

— Чёрт… — выдохнул он, обернувшись к пустому переулку, как будто она могла быть там.

Одна мысль — и жар, поднимающийся от груди к шее. Одна вспышка — и татуировка на запястье будто начинала дышать, греться, трепетать кожей. Инкуб внутри него дернулся, чуть приоткрыв пасть, словно зверь, учуявший запах.

— Сколько можно… — процедил он сквозь зубы и толкнул следующую дверь.

Очередной особняк. Очередной вычурный зал, где каждый предмет будто кричал: «Смотрите, сколько у нас денег!» — но ни один не говорил о вкусе, о чувствах, о настоящем. Только холод мрамора, блеск люстр и молчаливая надменность псевдокультуры.

Матвей прошёл по залу, каблуки ботинок глухо отстукивали по мраморной плитке, будто отбивая отсчёт. За каждым шагом — невидимая тень Смерти. Она не пугала его. Она была его продолжением.

— Вы даже не знаете, что у вас было, — бросил он в пустоту, не повышая голос. — А я знаю. И потому заберу.

Он вошёл, как всегда — без стука, без разрешения, без предупреждения. И начал.

На диване, посреди зала, дрожал мужчина в шелухе дизайнерского костюма. Ему бы больше подошёл цирковой балахон — в нём было нечто кукольное, преувеличенно-яркое, нарочито-лживое. Лицо — загримированная маска, а в глазах — звериный страх. Когда-то этот человек мог петь. Обладал голосом, который трогал души, заставлял замирать сердца, плакать женщин. Когда-то.

Теперь он кричал. Верещал. Вопил, захлёбываясь в собственной панике.

— Не забирай! Пожалуйста! Я заплачу! Сколько хочешь! Хочешь дом? Машину? Девок? Хочешь доступ к президенту? Я всё устрою, слышишь⁈

Матвей остановился в трёх шагах от него, склонив голову, словно изучая новый вид насекомого под стеклом.

Усмехнулся. Тихо. Сухо.

— Деньги? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты правда думаешь, что можно откупиться? От меня?

Певец, потерявший голос, но сохранивший жадность, полз к нему на коленях, хватаясь за лацканы, за брюки, за воздух.

— Не надо… Не отнимай… Я ведь только начал… Я ж всё только начал… — бормотал он, захлёбываясь слезами.

Могилов смотрел на него с холодной брезгливостью. Это существо боялось потерять своё «добро» — счёт в банке, имя на афишах, охранников с накачанными руками. Но душу — ту, что давно превратилась в тень — он даже не пытался спасти.

— Жалко, — сказал Матвей, вытягивая руку вперёд. В воздухе запахло озоном. Пространство задрожало. — У тебя был голос. Настоящий.

Он сжал пальцы. Мужчина всхлипнул — и замер. Без света в глазах. Без искры. Без дара. Просто тело. Просто оболочка.

— И ты его просрал, — заключил Могилов, забирая искру и аккуратно пряча в сумку, где уже тлели чужие нереализованные возможности.

Он обернулся, пройдя мимо вычурного рояля, покрытого пылью. Мимо гобеленов, которые никто не понимал. Мимо статуй, которые были пустыми не из мрамора — изначально. Он не спешил. Следующий адрес был уже близко. И он хотел забыться в работе. Забыться от неё. От Варвары. Но в груди снова заныло. Татуировка медленно начала теплеть.

Матвей уже почти дошёл до массивной двери, ведущей из вычурного холла к свободе, когда его слух уловил шорох — неестественный, слишком резкий для пустого дома. Он застыл на месте, не оборачиваясь, только наклонил голову, прислушиваясь. Щелчок. Скрип. И тут же, будто кто-то сорвал чёрную простыню с неба, вспыхнула пентаграмма — кровавая, рваная, ритуальная. Она взвилась под потолок, озаряя стены инфернальным светом. Углы зала перекосились, словно пространство стало корчиться от боли. Воздух загустел.

— Чёрт побери… — прошипел Могилов, оборачиваясь. — Ну конечно.

Из глубины зала, из-за мебели и колонн, хлынули фигуры. Пятеро. Десять. Больше. В чёрных балахонах, с окровавленными перчатками и рваными заклинаниями, с глазами, полными фанатичного блеска. Сектанты. Жнец — редкий трофей. На чёрном рынке он шёл за миллионы. Целый — дороже. По частям — несильно дешевле. Матвей криво усмехнулся.

— Вы серьёзно?

Он шагнул вперёд, вытягивая руку. Вокруг пальцев начал клубиться дым — чёрный, вязкий, как смола, дрожащий от чужих страхов. С каждым мгновением он разрастался, принимая форму — смерч, иссиня-чёрный, как ночное небо без звёзд.

Сектанты рванули вперёд, размахивая заклинаниями, кто-то выкрикнул имя какого-то демона, другой метнул в него нож. Но Могилов уже взмахнул рукой — и смерч вырвался вперёд, как зверь с голодной пастью. Крик. Мясо. Десяток тел разлетелся в стороны, некоторые сразу обратились в пепел, у других просто не осталось лиц. Их души не успели даже вырваться — Жнец забрал их прежде, чем страх достиг мозга.

Матвей тяжело выдохнул, готовясь к следующему удару, но тут… Боль. Внезапная, жгучая. Что-то хрустнуло у самого основания черепа — не физически, а как будто в мире энергии. Волна дурноты обрушилась на него, всё вокруг дёрнулось, как испорченная плёнка. В глазах потемнело, колени подогнулись. Он понял: ударили изнутри круга. Кто-то, кто ждал. Кто был сильнее, чем показалось.

— Варвара… — прошептал он неожиданно даже для самого себя. И провалился в тьму.

Глава 10

Матвей очнулся не сразу. Сначала были только отголоски боли — тупой, глухой пульсирующей боли, как будто весь он был огромной раной. Сознание возвращалось тяжело, будто кто-то тянул его из вязкого, холодного болота. Мир всплывал по частям: сперва — липкий запах крови и ладана, потом — дрожащие отблески света на стенах, потом — голос. Чужой. Шепчущий. Мерзкий.

Он попытался вдохнуть — воздух резанул лёгкие. Попытался пошевелиться — и не смог.

Тело было вывернуто, как у сломанной марионетки. Колени вдавлены в каменный пол, грубо выложенный из плит, обрызганных чем-то тёмным. Руки раскинуты в стороны и вверх, запястья стянуты грубыми цепями, звенья впивались в кожу, срезая её до мяса. Левая рука выше, правая натянута до скрипа суставов. Плечи горели, мышцы