Мы здесь живьём. Стихи и две поэмы - Анна Николаевна Ревякина Страница 22

Отвечает, как правило, тот, кто не виноват.

А я прячу глаза – огромные пуговицы аниме.

Анемичная девочка: разбито колено, угольное каре.

Голубое платье старшей давно сестры —

богини! Её же серьги – пластмассовые шары.

Убегаю навстречу бабушке, возвращаюсь —

в подоле первые вишни.

Бабушка вслед: «Раскосая, моя хорошая,

как бы чего не вышло!»

А я такая загорело-медовая, угловатая,

в сентябре девять.

На тонких плечиках родинки, перламутровые ногтики.

Жёлтые лодки-качели в небо

высоко взлетают, тает лето, в мороженом подбородок.

Все стороны света открыты настежь.

– Пойдем купаться?

Мальчики – белозубое воинство!

Пигмейского роста…

День не должен заканчиваться, всегда начинаться,

свет стекает за горизонт в семь двадцать.

И вспыхивает наутро, растекается,

как блины к завтраку на сковороде.

– Просыпайся!

Бабушка ласково гладит шершавыми пальцами по спине.

2012 год, Донецк

«Мальчик пахнет пылью дорожной и сладким потом…»

Мальчик пахнет пылью дорожной и сладким потом,

мальчик пахнет слабо и осторожно дневной дремотой,

чем-то пудровым. Круассаном ли из кондитерской?

Мальчик пахнет так, как уже не пахнут его родители.

На краю кровати он, свесив ноги, зевает в локоть,

его смех – не смех, а искрящийся русский хохот.

У него впереди вся жизнь и вся смерть. На корточках

он играет в войны столетий отважной горсточкой

пластилиновых воинов, что стоят у степной границы

и готовы бесплатно биться за каждый клочок землицы.

Мальчик пахнет этой землёю и летним полднем,

когда воздух сжигает щёки столь вероломно,

что внутри открывается дверца в потаённые казематы.

Мальчик пахнет чем-то не имеющим аромата,

то ли чистым листом, то ли словом, что не озвучено.

Беспокойной водою, ивушками плакучими,

самым синим небом и морем из самых чёрных,

смехотворным случаем и вечером стихотворным.

Мальчик пахнет пылко – клинком, подогретым солнцем,

белоснежными крыльями первого марафонца

и резиной кроссовок бегуна, что пришёл последним.

Мальчик пахнет самою жизнью – и тем бесценней…

2012 год, Донецк

«Мой отец экономит жизнь и почти не ест…»

Мой отец экономит жизнь и почти не ест.

У него целых две судьбы – быть отцом невест,

но, к себе применяя действие «доживать»,

он не спит всю ночь, превращаясь в мать.

Мои косы черноволосы, глаза – смола,

а в спине сутулой – его спина,

проступают звеньями позвонки,

и сидят, позвякивая на цепи,

псы цепные внутри его ценных слов:

«Не ходи на улицу, там любовь

метко целится, обесценит тебе меня,

и никем не ценится с наступленьем дня!»

Мой отец не прав, но имя ему – закон,

веет майским ветром со всех четырёх сторон.

На цепи сидящий не знает иных свобод,

кроме стен, упершихся в потолок,

кроме стен, ушедших в холодный пол.

Мой отец экономит жизнь, накрывая стол, —

длиннополы скатерти, чай согрет.

Мой отец экономит жизнь целых тридцать лет.

Ровно столько лет он прикован к моим часам —

преимущество времени, данное всем отцам.

Обоюдоостро краями вонзён арест,

мой отец экономит жизнь и почти не ест…

2013 год, Донецк

«Ворох слов… Как прикажешь ими мне промолчать…»

Ворох слов… Как прикажешь ими мне промолчать

о бессилии и бессоннице, о Всевышнем?

Я хочу попасть в наш вишневый старый сад,

посидеть на корточках под высокой вишней,

пока ты наверху с бидончиком самый сок

для меня срываешь: «Ань, не сиди так близко!»

Знаешь, папочка, что, попав один раз в зрачок,

навсегда остаёшься в другом человеке искрой?

Мои детские ноги в гольфиках и в грязи,

угловатые руки девочки-пианистки.

Впереди ещё столько лет, ещё столько зим,

ещё столько всего узнавать по списку.

Но тогда уже – в том безоблачном летнем дне —

было что-то сквозящее и сквозное.

Папа, папочка, на той вишневой высоте

ты был так похож на сказочного героя.

Стебелёк во рту – до сих пор его помню вкус,

пыльный полдень клубился, и делом чести

было просто сидеть на корточках, отгоняя грусть.

Грусть по времени, где мы будем уже не вместе.

2014 год, Донецк

«Чёрные буковки, словно в июле мухи…»

Чёрные буковки, словно в июле мухи, лениво ползут по бумаге на толстом брюхе, складываются то в смыслы, то в их отсутствие. Мне не хватает здесь твоего присутствия – голоса, рук, запаха кофе и сигареты. Впрочем, мы всё ещё в рамках одной планеты, ты где-то внутри – под слоем земли и пепла. Я на земле, и солнце всё так же слепо, как и вчера, освещает твою квартиру. Хочешь – горюй, хочешь – сфотографируй на память пустое кресло, очки и чашку. А хочешь – просто постой и с лицом фисташковым выбеги в ясность улицы, в шум и щебет. Только б не видеть тихую эту мебель, осиротевшую мебель и зеркало, что в гостиной стало похоже на лезвие гильотины, старые книги, и нет среди них случайных.

Похожи круги на воде на моё отчаянье – захлёстывающее, болезненное, на вырост, то, чего я так боялась, уже случилось, и в этой случайности нет ничего живого. Знаешь, я в слове всегда ощущаю Бога, но не сейчас. И сколько не обращайся к стенам – мухи ползут по бумаге, и кто-то второстепенный место твоё не займёт, и точно никто мне с любовью большей не скажет: «Дочка…»

2014 год, Донецк

«Его вещи пахнут телом и табаком…»

Его вещи пахнут телом и табаком,

они, словно память, оставленная на потом,

когда всё отболит, когда холм под его крестом

перестанет быть моим личным адом.

Говори со мною, как хочешь, из-под земли,

нас с тобою хотели разъять, но не развели

по углам, а давай, как раньше, я тебе: «Отомри!»