Инженер из будущего. Книга вторая. - Максим Черный Страница 2

— Всё хорошо, — ответил Максим, беря её за руку. — Теперь я дома.

— Надолго?

— Не знаю, — честно сказал он. — Работы много. Очень много. Но вы теперь всегда со мной.

Она вздохнула, прижалась к его плечу.

— Я понимаю. Ты теперь не просто мой муж, ты — человек страны. Ты нужен всем.

— Вам в первую очередь, — возразил он. — Всем остальным — потом.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Глупый ты, но самый лучший, самый любимый!

Потом они лежали в темноте, обнявшись. И вдруг Наталья сама потянулась к нему, залезла сверху, обхватила руками, прижалась всем телом. Никогда прежде она не была такой смелой, такой жадной. Максим не сопротивлялся. Им было очень хорошо — так, как бывает только после долгой разлуки, когда скучаешь невыносимо.

Он ещё не знал, но именно после этой ночи в Наталье зародится новая жизнь. Пока они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, где-то в глубине её тела уже начиналось чудо.

— Спи, — прошептал Максим, целуя её в висок.

Наталья уснула почти сразу — глубоко, спокойно, без снов. А Максим лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Усталость отпускала, но мысли не давали покоя.

Ночью он не спал. Лежал и прокручивал в голове разговор со Сталиным. Каждое слово, каждый взгляд. Вождь сказал тогда: «Стране нужно многое. Но главное — танки. Всё остальное — потом».

Значит, так будет. Только то, что нужно сейчас. И никакой «сказки». Никаких лишних чудес.

Максим провёл рукой по груди, где под кожей всё ещё угадывался странный узор — след того разряда, что перенёс его сюда. Символ того, что он — чужой в этом времени. И должен быть очень, очень осторожен.

Только танк. Только пушка. Только то, что умещается на гусеницах.

И никаких больше фанфар и хвалебных отзывов!

Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Летний, тёплый, но какой-то тревожный.

Утром, едва позавтракав, Максим отправился на завод. Петров уже ждал его в кабинете, разложив на столе кипу бумаг.

— С возвращением, герой, — улыбнулся он. — Теперь работать будем?

— Будем, — кивнул Максим. — Но есть одно условие.

— Какое? — насторожился Петров.

— Никакой больше славы. Никаких газет. Никаких речей. Всё, что мы делаем, отныне — секретно. Чем меньше о нас знают, тем дольше проживут наши солдаты.

Петров задумался, почесал затылок. Он не ожидал такого поворота от только что прославленного героя.

— С твоим мандатом от Сталина спорить не буду, — сказал он. — Но люди-то хотят знать, что строят. Без пафоса работать тяжелее.

— А вы скажите им правду, — ответил Максим. — Скажите, что это нужно для будущего. Что кругом много шпионов, в том числе на наших заводах. Что каждый лишний звук, каждая лишняя фотография могут стоить жизни людей… Они поймут.

Петров вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Егоров видит дальше и глубже.

Максим протянул ему лист, исписанный убористым почерком. Там были станки, материалы, оборудование, и — отдельной строкой — люди. Всего несколько фамилий, самых важных.

— Это кто? — спросил Петров, указывая на список.

— Лучшие танкостроители страны, — ответил Максим. — Без них нам не обойтись.

Петров долго смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно, пробиваю.

После разговора с Петровым Максим направился в цех. Сердце ныло, но надо было работать. Он зашёл в инструменталку к Федотычу. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Живой, здоровый! А мы уж думали, сгинешь в Москве.

— Сгинуть не сгинул, — усмехнулся Максим. — Но чуть не сгинул.

— Рассказывай.

Максим присел на табурет, коротко пересказал про Кремль, про Сталина, про Ежова. Федотыч слушал, качал головой.

— Ох, чует моё сердце, не к добру это, — сказал он. — Ежов наверняка злопамятный. Ты его при всех осадил, он тебе этого не простит.

— Знаю, — вздохнул Максим. — Потому и спешу. Надо успеть сделать главное, пока меня не убрали.

— Что главное-то?

— Танк довести. Серию запустить. А потом — новую машину, с усиленной пушкой. И «Катюши». И самоходки.

— «Катюши»? — переспросил Федотыч. — Это чего такое?

— Секрет, — улыбнулся Максим. — Потом узнаешь.

Через несколько дней приехали те, кого Максим ждал больше всего. Он встретил их поезд ранним утром. На перроне было свежо, изо рта шёл пар. Максим волновался как мальчишка — ведь он знал этих людей по легендам, по книгам, по фильмам.

Вагон остановился, дверь открылась, и первым вышел Михаил Ильич Кошкин — невысокий, плотный, с усталым, но умным лицом и цепким взглядом. За ним следовал Александр Александрович Морозов — молодой, высокий, с живыми глазами и быстрыми движениями.

— Товарищ Егоров? — Кошкин подошёл, протянул руку. — Кошкин. А это мой заместитель, Морозов.

— Очень рад, — Максим пожал руки обоим. — Проходите, располагайтесь. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиницу. Максим выделил им лучшие комнаты, приказал накормить, напоить, дать отдохнуть. А вечером пригласил к себе в кабинет.

Когда они остались втроём, Максим закрыл дверь, разложил на столе чертежи Т-34.

— Вот, смотрите. Прошу критиковать безжалостно.

Кошкин склонился над чертежами. Морозов встал рядом. Они смотрели, молчали, переглядывались. Потом Кошкин поднял голову. Глаза его горели.

— Это ваша работа? — спросил он.

Максим почувствовал, как к лицу прилила краска. Он хотел сказать «да», но что-то остановило. Ведь на самом деле чертежи были подсказаны памятью из будущего, а настоящие создатели стояли сейчас перед ним.

— Это работа многих, — уклончиво ответил Максим. — Но я знаю, что вы можете сделать лучше.

— Лучше? — переспросил Морозов. — Товарищ Егоров, эта машина гениальна. Наклонная броня, дизель, широкая гусеница. Мы в Харькове только подходили к таким решениям.

— Проект готов, — кивнул Максим. — Нужно довести до ума и запустить в серию. Продумать технологию, сделать радиосвязь, научить танк стрелять на ходу. И потом — модернизация. Более мощная пушка, усиленная башня. Максим подумал о Т-34–85. Дадим ему кодовое название Т-34–85.

— Откуда вы взяли эти цифры? — удивился Кошкин.

— Предвижу, — твёрдо сказал Максим.

Кошкин и Морозов переглянулись, но спорить не стали. Они уже поняли, что этот странный начальник знает гораздо больше, чем говорит.