Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова Страница 2

Дуня вела меня, поддерживая под локоть, и, слава Богу, молчала. Что я понимала: это примерно век девятнадцатый, родная Россия. Уж занесло, так занесло!

Мы свернули с шумной галдящей улицы на широкую, но более тихую, мощеную булыжником и покрытую коркой льда. Немецкая.

У дубовых ворот одного из двухэтажных домов Дуня остановилась и открыла передо мной калитку.

Было слишком тихо. Типография не работала. И мне, то есть Вареньке, это было непривычно до дрожи. Потому что означало, что все плохо.

— Осторожнее, барышня, ступенька скользкая.

Она впустила меня в переднюю, как маленькой помогла раздеться и переобуться.

— Папенька наверху, — тихо сказала Дуня, снимая с меня промокший платок. — Ваш дядюшка велел не беспокоить, сказал, доктор нужен, да платить нечем… Сказал, к вечеру за батюшкой послать. Исповедовать. Говорит, недолго ему…

— Замолчи! — резко оборвала ее я.

Дуня аж отшатнулась.

— Нечего его хоронить раньше времени, — твердо произнесла я. — Где это видано, чтобы на враче деньги экономить? Будет здоровье, будут новые заработки. Жив еще.

Руки дрожали, но не от холода — от внезапно нахлынувших эмоций. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета. «Ваш дядюшка велел…» Мой дядюшка слишком рано почувствовал власть.

В бумагах, зажатых в пальцах, были расчеты отца, какие-то инструкции к новому типографскому станку, который так и не успели запустить. А еще — прошение.

Варенька очень спешила попасть на прием к губернатору, пока дядя не сделал свой ход. А он уже собирался, она это точно знала.

Не вышло.

Я прошла через переднюю и толкнула дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло старой бумагой и табаком. Знакомо.

Только теперь в нос ударил запах дорогого мужского одеколона, которым отчаянно пытались перебить кислый духан мужского пота.

На папином кресле, развалившись, сидел «дядюшка» Карл и лениво рассматривал бумаги. Его вытянутое лицо украшала самодовольная улыбка, а на длинном орлином носу в солнечных лучах, падающих через незашторенное окно, поблескивало пенсне.

Пальцы сжались, сминая и без того пострадавшие листы в моих руках. Уже тут, гад.

Он окинул меня взглядом, зацепившись за мокрое платье и листы в руках.

— Ах, Варварушка, голубушка! — слащаво произнес он. — Что же с вами произошло? Ай-яй-яй! А все почему? Потому что не по статусу юной девушке заниматься вот этими всеми скучными делами. И не по уму.

Еще один, который мерит соображалку по половому признаку. Впрочем, какие времена, такие и нравы.

— Давайте же не будем никого мучить — ни вас, ни меня, ни… батюшку вашего. Вот бумаги на опеку, — он придвинул ко мне несколько листов, лежащих на столе. — Просто дайте согласие — и будет вам счастье.

Визуализация героев

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной. Надеюсь, это путешествие будет вам так же интересно, как и мне (кто бы мог подумать, что это так увлекательно — смотреть, как набирают шрифты и печатают вручную или на цилиндровых машинах⁈)

Какие-то интересные моменты, раскопанные в ходе подготовки истории (а приходится ковыряться достаточно много — и в обычаях, и в планировках городов, и в каких-то других моментах), а также референсные здания или людей я буду выкладывать в своем телеграм-канале Адриана Дари|Будни на писательской даче

А пока хочу познакомить вас с героями.

Марина, а ныне Варвара Федоровна (фон) Лерхен

1) В прошлой жизни ее за глаза называли «Типографским инквизитором»

2) Обожает запах типографской краски и (унаследовано от восприятия Вари) лавандового масла

3) Удивительно, но ей нравится корсет

Николай Алексеевич Вранов

1) Для него существует либо «выполнено», либо «провалено». Среднего не дано

2) Даже в лютый мороз Вранов умывается исключительно ледяной водой.

3) Носит в кармане пуговицу с шинели денщика, который спас ему жизнь. Ценой собственной

Глава 2

Жесткий контраст

Как у него все просто. «Подпиши — и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору — и все. А ведь выставил бы как это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу.

Я точно не знала ответы на эти вопросы — не настолько хорошо я учила историю (а, оказывается, зря!). Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают — ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и Карла.

— Карл, типография — это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов, — возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. — А ты — кабак! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

— Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, — возражал Карл. — И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я всё устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига — чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил — станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее — он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может — она в сейфе английского изготовления, а ключик — у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

— Варвара, — нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. — Чего ждешь?

— Я не подпишу, — твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

— Подпишешь, — прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. — Посмотри на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

— Да, — даже не моргнув глазом сказала я. — И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

— Твой отец недееспособен, а ты —