Галина Ковалева. Творческий портрет - Наталья Платоновна Корыхалова Страница 2

Отзывы прессы единодушны. Газета ”Советская культура”: ”Ковалева — исключительное певческое явление... певица редкого дарования”. ”Правда”: голос ”завораживающей красоты и поэтичности”. Журнал ”Театр”: ”Не только природные способности, но и упорный труд позволили ей овладеть сложной техникой итальянского бельканто, которое в сочетании с задушевной напевностью, идущей от народного песенного творчества, создает уникальный стиль исполнения”. Болгарская печать: ”Ее голос необыкновенен по красоте и блеску”. Французский рецензент: ”Ослепительная техника пения”. Шведская пресса: ”Слушая ее, вспоминаешь великих артистов прошлого...” И снова — французский критик: ”Галина Ковалева обладает колоратурным сопрано такого исключительного достоинства, что ее можно назвать одним из голосов века...”

Вспомним, как он звучит, этот голос. Истинно оперный — сильный, огромного диапазона, красивого тембра, полнозвучный и ровный во всех регистрах; далеко несущийся, он свободно проникает сквозь толщу оркестрового звучания (это качество специалисты называют полетностью голоса, его ”носкостью”). К нему трудно применить принятую у нас для высоких женских голосов классификацию. Конечно же, у Ковалевой — колоратурное сопрано, серебристое, легкое, звонкое. Но и лирическое тоже: звонкая рассыпчатость, подвижность и блеск верхов сочетаются в нем с плавной распевностью, теплотой, длинным дыханием. А партия Леоноры из ”Трубадура” Верди, с таким успехом исполняемая певицей? Ведь это — классический образец сопрано драматического! При ярко звучащем верхнем регистре, характерном для лирического сопрано, у нее — достаточно насыщенный средний регистр и низы. Колоратурное сопрано смыкается здесь со сферой сопрано драматического: явление, надо признать, очень и очень редкое.

К сожалению, в оперной практике все еще придерживаются жесткого разграничения голосов, как в драматическом театре — актерских амплуа. Как-то в газетном интервью певица высказала мысль, что надо больше доверять возможностям различных голосов, ”не сужать диапазон работы певцов традиционными консервативными взглядами и практикой”. Она поделилась тогда своим огорчением: в силу названного предубеждения, ей так и не довелось воплотить на сцене такие прекрасные образы опер Чайковского, как Татьяна из ”Евгения Онегина” и Лиза из ”Пиковой дамы”.

Колоратурное сопрано Ковалевой имеет еще одну особенность. Голоса такого типа нередко отличаются холодновато-инструментальным тембром, они суховаты, даже чуточку ”колючи”, идеально приспособлены для блестящих стаккатных пассажей, виртуозных каденций, трелей, фиоритур. Не случайно в ряде сочинений для колоратурного сопрано встречаются места, где голос и флейта, поочередно воспроизводя одну и ту же музыкальную фразу, как бы состязаются друг с другом. Голос Ковалевой — иного, более ”влажного” оттенка, не утрачивающий в самых колких, рассыпчатых пассажах столь характерной для русской вокальной манеры плавности и певучести. Колоратуру такого типа можно было бы назвать глинкинской, ибо именно у Глинки любое виртуозное украшение одухотворено, оправдано содержанием музыки.

К сказанному надо, пожалуй, добавить, что голос у певицы редкой — как бы это назвать? — прочности, как будто по волшебству ускользающий от действия всесильного времени. После отличных гастролей театра в связи с 200-летним его юбилеем в 1983 году музыкальный критик Т. Грум-Гржимайло с полным основанием писала: ”Вряд ли найдется еще на наших сценах колоратурное сопрано такой эстетической красоты и профессиональной ”выкованности”, каким обладает Галина Ковалева”.

Разумеется, то явление вокального искусства, которое мы именуем ”голос Галины Ковалевой”, — результат не только счастливых природных данных и музыкального таланта высокой пробы. Путь певицы к вершинам мастерства был ровным лишь на взгляд стороннего наблюдателя. На этом пути были и творческие неудачи, и отдельные срывы, а главное — упорный, каждодневный труд. На первых порах кое-кому казалось: молодой солистке оперы с такими прекрасными вокальными данными и трудиться особенно нечего, голос говорит сам за себя... Но Ковалева понимала, что этого недостаточно, она настойчиво и целеустремленно набиралась актерского мастерства, оттачивала исполнительскую технику, старалась расширить границы своего театрального амплуа.

Как оперная певица Галина Ковалева выступает достойной продолжательницей традиций русской вокальной школы, в которой еще Даргомыжский выделял две главные черты — ”естественность и благородство”. Попробуем дополнить эту характеристику. ”Естественность” — а также правдивость, достоверность, глубокое раскрытие содержания музыки; ”благородство” — и простота, искренность, задушевность, отсутствие аффектации, манерности, внешних эффектов. Все эти качества присущи исполнительскому искусству Ковалевой. И еще — та ”спокойная художественная объективность”, которая, по словам Чайковского, ”отличает замечательнейших сценических деятелей”.

В ее вокальной манере счастливо соединены техника итальянского бельканто и певучесть русской вокальной школы. Ее пение всегда ”внятно” и потому выразительно и доходчиво. Оно отличается четкой подачей слова, филигранной отделкой музыкальной фразы, искусной филировкой звука. Любителям оперного искусства памятны совершенство и красота предельных нот верхнего регистра, нежнейшее пианиссимо.

”Обручение в монастыре”

”Опера — это удивительный театр”, — говорит Галина Александровна. И действительно, в оперном спектакле соседствуют, сосуществуя, привычные, почти ”заштампованные” приемы и живое, сиюминутное переживание исполнителем судьбы своего героя. Вопреки неизбежной на оперной сцене условности актерского поведения, Ковалева всегда естественна. Ее психологически достоверная игра свидетельствует о незаурядном драматическом таланте, таланте, который проявляется и в ”моменты лирических ”стояний” (Б. Асафьев) - в ариях и дуэтах и в динамичных сценах, требующих собственно актерского действия. Она умеет собраться, никогда не теряет нити образа, ”живет” в паузах. Погруженность в стихию музыкальной речи бывает так велика, что певице нет необходимости ждать подсказки дирижера. Она почти не смотрит на его указующий жест, столь безоглядно отдается потоку музыки, столь безошибочно чувствует все ее модуляции. В актерской игре Ковалевой нет утрировки, сценическое поведение отличается, как правило, сдержанностью. Рисунок роли определяется почти исключительно самой музыкой и потому так органичен, что режиссеры обычно мало что к нему прибавляют.

Ей посчастливилось выступать на оперных подмостках с прекрасными певцами, в великолепных актерских ансамблях. Она была достойным партнером знаменитого болгарского баса Николая Гяурова, певцов Георга Отса и Хендрика Крумма, Елены Образцовой, Владимира Атлантова и Виргилиуса Норейки. Исполнителей более скромных возможностей Ковалева ведет за собой.

При подготовке новой роли подолгу вживается в нее, думает, мучается. Ищет дополнительные импульсы в литературе (готовя роль Наташи Ростовой, бессчетное число раз читала и перечитывала эпопею Толстого), в смежных искусствах (при работе над Лючией ходила на ”Жизель”, всматривалась в пластику балетных движений). Звукозаписи с исполнением той же роли другими певцами слушает только тогда, когда образ в основном уже сложился. Работает над поддержанием физической формы: занимается гимнастикой, соблюдает строгий режим. Вся ее жизнь подчинена артистическому труду, требующему полной — без