Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов Страница 15

Мебель была вырезана из натурального дуба — массивная, тяжелая, рассчитанная на века. Письменный стол, за которым Апостольные князья Псковские работали на протяжении столетий, мог бы выдержать удар штурмового тарана. На столе царил относительный порядок — стопка газет, письменный прибор из малахита, чернильница с пером, которым, вероятно, никто не пользовался уже много десятилетий, и черный телефонный аппарат, сделанный так же добротно, как и все в этом кабинете.

Кресла и стулья с высокими резными спинками, украшенными гербами Рода Псковских, были расставлены в строгом порядке, словно солдаты на параде. Шкафы, расставленные вдоль стен, прогибались под тяжестью книг, папок и бесчисленных сувениров — собранных поколениями князей. Каждая вещь наверняка имела свою историю, каждая была памятью о каком-то событии, визите, договоре или союзе. Но теперь они превратились просто в пыльные безделушки, занимающие место и собирающие паутину в углах.

Каждый предмет мебели занимал свое место, определенное, видимо, еще при первых владельцах этого кабинета.

Бронзовые канделябры, потемневшие от патины, стояли по углам и на массивном письменном столе. Когда-то в них горели тусклые восковые свечи, теперь же комнату заливал ровный электрический свет. Телевизор на стене выглядел особенно нелепо — огромная черная панель в пластиковом корпусе висела прямо над гобеленом с изображением речного сражения.

Современные технологии бесцеремонно вторглись в этот музей прошлого, и диссонанс между древностью и современностью раздражал — словно кто-то пытался скрестить ежа с ужом, получив в результате нечто несуразное и противоестественное.

Я прошел к креслу и сел. Оно оказалось мягким и удобным. Высокая, вогнутая спинка поддерживала позвоночник, а удобные подлокотники позволяли полностью расслабить руки. Я откинулся на спинку, и взял из стопки приготовленных свежих газет верхнюю.

На первой странице был напечатан портрет князя Псковского — моего биологического отца, человека, которого я собственноручно лишил жизни. С газетной полосы на меня смотрело холодное, властное лицо с глубоко посаженными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Фотография была парадной — князь был запечатлен в полном церемониальном облачении, с орденами на груди и выражением величественного спокойствия на лице.

Под портретом располагалось короткое сообщение о гибели его и жены в Прорыве под Псковом. «Трагическая смерть», «героическая гибель при защите подданных», «невосполнимая утрата для княжества» — журналисты не скупились на громкие слова. Строчки сливались перед глазами в бессмысленный набор букв, но я заставил себя дочитать до конца.

Указ Императора о награждении князя орденом Олега Мудрого посмертно занимал всю первую полосу — десятки строк витиеватых формулировок о заслугах перед Империей, о верности долгу, о светлой памяти. Официальная версия событий, тщательно выстроенная и отшлифованная до блеска. Ложь, покрытая золотой краской благодарности.

Я выругался сквозь зубы и отбросил газету в сторону. С первой полосы следующей газеты на меня смотрела Веслава. Под ее портретом в траурной рамке была напечатана еще одна статья о «трагической гибели в сражении с Тварями», еще один поток верноподданнического словоблудия.

Теперь перлюстрация прессы превратилась в мою обязанность. Каждое утро мне предстояло читать свежие газеты, отслеживать настроения в высшем обществе и следить за тем, как средства массовой информации формируют образ Империи. Я должен был отслеживать слухи и сплетни, выявлять недовольных и потенциальных заговорщиков, и контролировать информационное поле своего княжества. Моя жизнь отныне состояла из обязанностей — бесконечных, тяжелых, давящих на плечи незримым грузом.

Правы были предки: тяжел ты, шлем Святого Олега. Эту пословицу я слышал еще в детстве, но только сейчас начал понимать ее истинный смысл. Власть была не привилегией, а бременем. Не наградой, а наказанием. Не свободой, а самыми крепкими оковами, которые только существовали на свете. Князь был рабом своего княжества — его тело, его время, его жизнь принадлежали не ему, а тысячам подданных, которые рассчитывали на его защиту и мудрость.

Я встал с высокого кожаного кресла, обогнул стол по широкой дуге, обходя ряды массивных кресел, и подошел к окну. За толстым стеклом, местами покрытым морозными узорами, открывался вид на заснеженный внутренний дворик Кремля. Он был завален снегом и напоминал тщательно прорисованную картину. Белоснежный покров лежал ровным слоем на камнях мостовой, на скамьях вдоль стен, на крышах сторожевых башенок. Голые ветви деревьев, покрытые инеем, серебрились в тусклом свете зимнего дня. Несколько ворон сидели на ветке старого вяза, нахохлившись и спрятав головы под крылья — даже птицы не хотели двигаться в этом морозном безмолвии.

Неизменное серое небо с низко нависшими тучами прилагалось к этой картине как неотъемлемая часть. Тучи были такими плотными, что сквозь них не пробивался ни единый луч солнца — мир за окном был лишен ярких красок и тепла.

Сосредоточиться не получалось. Старик Волховский некстати упомянул Ладу — и теперь ее образ, преследовал меня неотступно. Ее губы — мягкие, теплые, требовательные. Они касались моих губ, скользили по шее, оставляя влажные следы на коже. Ее глаза — темные, бездонные, полные любви и нежности. Наши ночи у ручья за Крепостью, когда весь мир сжимался до размеров маленькой полянки, когда не существовало ни Игр, ни смерти, ни войны — только мы двое, два обнаженных тела, сплетенных в первобытном танце страсти.

Я помнил каждую деталь — как она запрокидывала голову, обнажая длинную шею с тонкой жилкой, бьющейся у самого горла; как ее темные волосы рассыпались по плечам; как ее пальцы впивались в мою спину, оставляя следы, которые потом сладко саднили. Лик Лады сменился образом Забавы. Перед внутренним взором возникли ее точеные черты лица, словно вырезанные из мрамора, и серые глаза, в которых я тонул каждую ночь на протяжении двух недель показательных выступлений.

Возбуждение накатывало волнами, горячими и почти болезненными. Физиология превращала меня в животное, в неудовлетворенного самца, которому нужна женщина. Любая женщина — чтобы забыться в ее объятиях, чтобы утопить в страсти тоску и одиночество, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя живым, а не ходячим мертвецом, погребенным под грузом ответственности и чувства вины.

Раздался негромкий стук в дверь. Я отчаянно захотел, чтобы это была Лада. Несмотря на ее предательство, несмотря на боль, которую она причинила, несмотря на мои чувства к Забаве — я хотел увидеть ее. Хотел, чтобы она вошла в этот мрачный кабинет, наполнив его светом своего присутствия. Хотел услышать ее голос — низкий, бархатистый,