Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов Страница 12

— Буду с вами откровенен, — перебил я старика, и мой голос прозвучал резче, чем я намеревался, — мне не интересно все то, что связано с Игорем Владимировичем Псковским! Если у меня возникнет касающийся его вопрос, то я задам его вам!

Козельский вздрогнул, словно от пощечины. Его серые глаза под стеклами очков на мгновение сузились, но он быстро взял себя в руки. За долгие годы службы при дворе управляющий научился сдерживать эмоции — это умение было необходимо для выживания среди хищников, именующих себя благородными аристократами.

Каждый раз, когда кто-то произносил имя моего биологического отца с теплотой или уважением, внутри что-то сжималось в болезненный узел. Воспоминания о той страшной ночи в Изборске, о пылающем доме, об окровавленных телах моих близких, о хладнокровном убийце с мечом в руке, чьи глаза не выражали ничего, кроме холодного расчета, поднимались из глубин памяти и душили меня невидимой удавкой. Я научился жить с этой болью, научился загонять ее в дальние уголки сознания, но она никогда не исчезала полностью. Она была частью меня — такой же неотъемлемой, как руны на запястье, как умение убивать, как способность выживать любой ценой.

— Хорошо, князь! — Козельский склонил голову в знак согласия. — Не обращайте внимания: это стариковская привычка вспоминать прошлое. В молодости небо казалось голубее, трава зеленее, а девушки красивее. Годы научили меня многому, но постепенно привили дурную привычку — жить воспоминаниями.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и внезапно переменил тему.

— Кстати, о девушках. Вы не отдали никаких распоряжений по поводу Лады Волховской…

Имя резануло слух, заставив сердце болезненно сжаться. Я вспомнил дождливый день на балконе Псковского Кремля, когда Лада стояла передо мной с мокрыми от слез щеками и умоляла о прощении. Вспомнил ее глаза — огромные, полные любви и раскаяния, в которых читалась целая гамма эмоций. Вспомнил, как прошел мимо нее, не сказав ни слова утешения, не протянув руки помощи. «Прощай, Лада». Это было все, что я смог тогда из себя выдавить.

— На какой срок Веслава заключила с ней контракт? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Козельский заметил мое напряжение — я видел это по легкому прищуру его глаз, по едва заметному наклону головы.

— Она должна отработать целительницей год, жалование выплачено вперед, — ответил управляющий. — Веслава была щедра и предусмотрительна. Контракт составлен безупречно — расторгнуть его досрочно будет весьма затруднительно и затратно.

Год. Целый год Лада будет жить под одной крышей со мной. Целый год я буду видеть ее в коридорах дворца, встречаться с ней взглядами, чувствовать ее присутствие. Целый год мне придется бороться с призраками прошлого, которые и так не давали покоя.

Часть меня хотела отослать девчонку прочь немедленно — заплатить неустойку, разорвать контракт, сделать что угодно, лишь бы не видеть ее больше. Лада была напоминанием о том наивном мальчишке, которым я был когда-то. Напоминанием о слабости и доверчивости, которые едва не стоили мне жизни. Но другая часть…

— Пусть остается, — сказал я.

Козельский поджал губы — тонкие, почти бескровные губы старого царедворца, привыкшего взвешивать каждое слово на золотых весах политической целесообразности.

— Но князь, учитывая, что к вам приставлен ее прадед и старший брат, не опрометчивое ли это решение — пригреть на груди сразу трех Волховских, один из которых член Имперского Совета, владеющий неограниченной Рунной Силой?

В его словах была логика — холодная, бесстрастная логика выживания. Три представителя древнего рода рядом с юным, неопытным князем — это потенциальный заговор. Потенциальный переворот. Потенциальная смерть, прячущаяся под маской верной службы. Любой осторожный правитель постарался бы минимизировать такой риск.

Но я не был осторожным правителем. Я был Олегом Псковским — бастардом, убийцей, выскочкой, бешеным псом. Человеком, который выжил на Играх Ариев не благодаря осторожности, а вопреки ей.

— Давайте договоримся сразу, — твердо сказал я, посмотрев в глаза старику. Мой голос обрел ту особую интонацию, которой я научился на Играх — интонацию человека, привыкшего отдавать приказы и ожидать их беспрекословного выполнения. — Решения здесь принимаю я. Поэтому все Волховские останутся в Кремле до тех пор, пока на то будет моя воля!

Козельский выдержал мой взгляд — дольше, чем я ожидал. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, удивление. Он явно не привык к тому, чтобы молодые князья говорили с ним подобным тоном.

— Я позволяю себе лишь советы, мой князь, — мягко сказал управляющий, и в его голосе послышались примирительные нотки. — Но если вы прикажете, то перестану лезть не в свое дело…

— Думаю, что ваши советы будут крайне полезны для меня и впредь, — остановил его я, осознав, что перегнул палку. Козельский не был врагом. Он был инструментом — ценным и совершенным, которым следовало пользоваться с умом. — Просто знайте: окончательные решения всегда остаются за мной.

Старик склонил голову в знак согласия. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — или, может быть, мне просто хотелось так думать.

Ветер усилился, налетев особенно резким порывом. Он бросил мне в лицо горсть ледяной крупы и заставил Козельского поплотнее запахнуть камзол. Небо на западе темнело — надвигалась снежная буря, одна из тех, что превращали псковские зимы в настоящее испытание даже для рунных.

— Княжеская гвардия уже ждет? — спросил я.

— Конечно, они выстроились у ворот дворца. Если мы перейдем на другую сторону площадки, то увидим их строй…

Козельский указал рукой на противоположный край смотровой площадки. Я медлил, не спеша выполнять его предложение. Мне нужно было задать еще один вопрос — вопрос, который мучил меня с того момента, как я стал полноценным правителем Псковских земель.

— Дайте мне совет, Иван Федорович, — тихо произнес я. — Как бы вы на моем месте поступили с теми гвардейцами, которые участвовали в нападении на Изборск?

Воздух между нами словно сгустился. Я почти физически ощутил, как Козельский напрягся — каждый мускул его старого тела натянулся как струна. Это был опасный вопрос. Опасный и для него, и для меня, и для гвардейцев, которые ожидали встречи с новым князем, дом которого сожгли полгода назад. Они выполняли приказ