Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков Страница 93

- Это очень глубоко.

- Согласен, - кивнул дон Филиппе. - Но буду рад вашим комментариям.

- Идею столь же легко высказать, сколь сложно осознать. Нет темной половины. Лики Элиги не отличаются ничем. Успех и неудача – одно и то же. Вдохновение и апатия – неразрывны меж собою.

- И снова я согласен, - произнес аллен. - Но малое отличие все же имеется: в правом виске есть дырка от пули.

Альваро ощутил сухость в горле.

- Кхм-кхм… Филиппе-аллен, я должен вам рассказать. Доктор Хуанес умер при странных обстоятельствах. Ему угрожали – я нашел анонимное письмо. Там говорилось: “Знаю, что вы сделали. Вам не уйти от расплаты”. Видимых причин смерти нет – сердце доктора просто остановилось. Я думаю: это яд. Да, Хуанес умер в белом районе. Но убийца, видимо, сумел обойти табу! Быть может, он – одержимый безумец. Или чужак из далеких земель, чуждый наших порядков…

- Я вижу триптих, - сообщил аллен, глядя на другую стену зала. - Давайте осмотрим его.

Альваро не двинулся с места.

- Выслушайте, дон Филиппе. Хуанес получил угрозу, а потом был убит. На днях угрозу получил я. В своем ящике стола я нашел отрезанный женский палец с запиской: “Прекрати это”. Записка лежала на черновике книги. Убийца не хочет, чтобы я писал!

- Да, маэстро, я тоже получил одно послание. Соглашусь с вами: не все письма приятно читать…

Аллен щелкнул пальцами, подзывая слугу-муара. Тот вложил в руку господина газету.

- Ознакомьтесь, маэстро, - сказал дон Филиппе и отдал газету писателю.

Брови Альваро поползли на лоб. То была “Воскресная Лаэрта” - вдумчивое еженедельное издание, посвященное политике, праву и светской жизни. Однако донельзя странного вида: все статьи написаны от руки на клочках бумаги и выклеены на одном большом белом листе. Не газета, а – черновик газеты.

Красной линией была обведена статья, Альваро глянул туда – и сразу прочел свое имя. Он проглотил текст.

“Известный писатель Альваро Флорес да Силва отличился в драке. Как помнит читатель, недавно на вокзале состоялось столкновение безработных хулиганов с фабричной охраной. Агрессивная толпа безработных ворвалась на вокзал, чтобы уничтожить товарный поезд, перевозящий паровые станки. Охрана попыталась помешать порче имущества, и безработные вступили в драку с нею. По словам очевидцев, в первых рядах драчунов оказался Альваро да Силва. Не помня себя от ярости, он избивал охранников рукоятью револьвера, без жалости наносил удары по лицам и головам. С большим трудом его удалось угомонить и вытащить из центра побоища. Сложно сказать, что стало причиной таких перемен в утонченном деятеле искусства, но ясно одно: слава не пошла ему на пользу”.

Альваро покраснел и выдавил вопрос:

- Это еще не издано, да?..

- “Воскресная Лаэрта” принадлежит эсфере Знаний, но если статья касается творческих людей, мне присылают ее на утверждение. Я могу изъять статью из номера – либо оставить.

- Филиппе-аллен, это все – чистое совпадение! Мы с друзьями просто пришли посмотреть, но поезд подошел с другой стороны, и мы случайно оказались в первом ряду. Кто-то толкнул Фернана в спину, он вышел вперед, а охранники озлились и стали его бить. Не я начал драку, дон Филиппе! Я вмешался, чтобы защитить друга!

- Взглянем на триптих, - предложил аллен и зашагал через зал.

Триптих звался “Мать-и-Отец”. В полном согласии с названием изображен был Мать-и-Отец – Древнейший из Древних, единственный родитель всех Владык Бездны.

На левой картине, озаглавленной “Мать”, красовалась голая полная дама. Она сидела, бесстыдно разведя ноги. Лоно ей заменял моллюск - крупная устрица. Из раскрыва устрицы текла струйка пугающей темной крови.

На правой картине - “Отец” - стоял, подбоченясь, богато одетый сеньор. В тело сеньора тоже был встроен моллюск: он заменял собой рот и челюсти. Пасть моллюска была разинута, из нее противно капала слюна.

А на центральном полотне – табличка “И” - находился, собственно, Древнейший из Древних. Как и описано в мифах, он имел вид спиральной морской раковины. Инутри нее исходил дивный лазурный свет. Проделав долгий путь по изгибам спирали, из раковины выкатилась драгоценная жемчужина, внутри которой сидел крошечный новорожденный бог. Таким образом, полотно “И” изображало рождение Древнего в точном согласии с легендами.

- Зачем понадобилось рисовать две остальные картины? - спросил Филиппе-аллен. - Нельзя ли было ограничиться только центральной?

Альваро думал совсем не об этом, однако быстро нашел ответ:

- Мы познаем красоту, сравнивая ее с уродством.

- Верно. А что есть уродство?

- Сочетание того, что не должно соединяться. Древнейший родитель сочетает в себе и Мать, и Отца. Сумма гармоничных сущностей порождает красоту. На остальных картинах люди сочетаются с моллюсками… либо с богами, если моллюск символизирует бога. Но так или иначе, это сущности, чуждые друг другу. Их сумма мерзка и бесплодна.

Ди Берро прекрасно владел голосом – да чего и ждать от оперного певца. Не меняясь в лице, он вдруг заговорил на октаву ниже. Слова зазвучали не в ушах да Силвы, а будто прямо в мозгу.

- А вы, маэстро,- сумма каких сущностей? Вы трус? Вы бездарь? Тупой драчун? Бунтарь? Плаксивая баба? Гениальный творец? За час беседы вы показали все это. А в сумме - бесплодное уродство.

Альваро скрипнул зубами, непроизвольно сжав кулаки.

- Дон Филиппе, титул не дает вам права! Сначала вы угрожали, теперь оскорбляете!

- Кто вы?! - хлестнул ди Берро.

- Я – человек искусства!

- Так напишите чертову книгу!

Альваро отчеканил:

- Я – человек искусства, а не станок! Если нужен тот, кто штампует странички, - вы ошиблись адресом. Я творю шедевры. Отсюда страх и сомнения, и перепады.

Он хлопнул рукой по новорожденной жемчужине на картине:

- Я делаю вот это – создаю Красоту! Могу ли я быть уверен в результате?!

Дон Филиппе позволил себе легкую улыбку и снова изменил тон: слова стали мягче, но горячее – капли воска со свечи на голое тело.

- Юноша, вы не забыли, с кем говорите? Уж не мне ли вы хотите рассказать, что такое искусство?.. Я знаю страх и сомнения, зависть и ревность, безнадегу и тоску, и еще массу ядовитого творческого гноя, до которого вы не доросли.

- Простите, аллен…

- Но все это неважно! Всем плевать, сколько истерик ты закатил, сколько