Его версия дома - Хантер Грейвс Страница 62

Он оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь свой немалый рост, и теперь смотрел на меня не как подчинённый, а почти как равный. В его позе читался вызов. Не активный, а пассивный. Вызов отчаяния.

— С Арден покончено, ты получил, что хотел. Завтра утром — последний сеанс. Формальность. И всё. Я выхожу из игры, Коул. Можешь искать нового психа для своих грязных дел.

Тишина, повисшая после его слов, была громче любого взрыва. Я смотрел на него, на своего брата, на единственного человека, которого когда-либо считал близким, и чувствовал, как подступает не ярость, а нечто более холодное и страшное. Предательство. Но не его. Моё. Предательство моей веры в то, что мы — одно целое. Что его долг передо мной сильнее всего.

Я сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство, и положил ладонь на его плечо — то самое, из которого когда-то, под свист пуль и вонь пороха, выковыривал шальную пулю ложкой, потому что инструментов не было. Я сжал. Несильно, но так, чтобы он почувствовал вес и давление.

— Керт, — сказал я, и мой голос стал тихим, проникновенным, лишённым всякой издёвки. — Совсем немного осталось. Ты же понимаешь, мы создаём будущее. Мы создаём поколение, которое будет жить и процветать. Не в этом дерьме, не в хаосе, а в порядке. В нашем порядке. Они будут чистыми. Сильными. Нашими.

Он сжал зубы, резко выдохнув через нос, но не отстранился. Терпел. Как всегда. Я наклонился ещё ближе, так что наше дыхание смешалось в узком пространстве между нами.

— Керт, Керт, — повторил я, почти шёпотом, заставляя его встретиться со мной взглядом. — Посмотри на меня. Афган. Афган помнишь? Ту дыру, где небо было цвета пепла, а земля воняла смертью и пылью? Помнишь, как ты лежал в той глинобитной халупе, истекая кровью, а я сидел над тобой с этой чёртовой ложкой? Ты смотрел на меня тогда такими же глазами. Глазами, в которых не было надежды. Только пустота. И я сказал тебе тогда. Я сказал: «Не сдавайся, братан. Мы отсюда выберемся. И построим что-то своё. Что-то стоящее».

Я видел, как в его глазах, стальных и уставших, что-то дрогнуло. Не согласие. Боль. Боль от вскрытой старой раны, которая, казалось, никогда не заживёт до конца.

— Мы вырвались, Керт, — продолжал я, не ослабляя хватку на его плече, словно пытаясь через прикосновение передать свою уверенность. — Мы выжили. И теперь мы строим. Это наша миссия. Наше искупление за всё то дерьмо, что мы видели и делали. Ты не можешь сойти с дистанции сейчас. Не тогда, когда мы так близко. Эта девочка… она часть плана. Нашего плана. Ты сам её готовил.

Он медленно, очень медленно, поднял свою руку и накрыл ею мою, лежащую на его плече. Его пальцы были холодными.

— Это не искупление, Коул, — его голос звучал глухо, как эхо из той самой афганской дыры, но в нём появилась трещина, тонкая и опасная. — Это блять война! Война! П-против детей! Против тех, кто даже не понимает…

Я не дал ему договорить.

Мои руки — быстрые, не оставляющие выбора — впились в его лицо. Ладони плотно обхватили его скулы, пальцы врезались в кожу у висков, за уши, фиксируя, заставляя смотреть только на меня. Я притянул его голову к себе, резко, до хруста в собственной шее, и прижался лбом к его лбу. Наши взгляды слились в упор, сантиметр за сантиметром. Я видел, как его зрачки, расширенные от шока, сужаются, как у зверя в капкане. Видел, как под моими пальцами дергается мускул на щеке, поросший щетиной. Видел ту самую, глубоко запрятанную трещину в его броне, из которой сочилась паника.

— Вспомни, — прошипел я, и мой голос стал низким, густым, как смола, липнущей к сознанию. Мое дыхание, горячее и влажное, било ему в лицо. — Вспомни не пустыню. Вспомни звук. Тот грохот, после которого наступила тишина. И потом — крик. Не взрослого мужчины. Тоненький, пронзительный, как стекло. Помнишь?

Я чувствовал, как всё его тело напряглось до предела, как будто по нему пропустили ток. Его глаза замерли, в них поплыли тени.

— Ты тогда сказал мне: «Коул, он же ребёнок». А я тебе ответил: «Здесь нет детей. Здесь есть угроза. И ты, медик, будешь смотреть, как я её устраняю. Чтобы ты навсегда запомнил, что такое настоящая война. Чтобы твоя жалость сгорела дотла».

Я придвинулся ещё ближе, почти стирая границу между нами.

— И ты смотрел. Смотрел, как я делаю это. И ты выжил. Потому что я этого захотел. Потому что я увидел в тебе не слабака, а инструмент. Самый совершенный, какой только может быть — инструмент со своей болью, со своей совестью, которой можно управлять. Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях. Чтобы я мог строить. Это твоя священная миссия. Единственный смысл твоего второго шанса. Ты думаешь, тебе дали жизнь, чтобы ты щемился из-за какой-то девочки в спортивных шортах? Нет. Тебе дали жизнь, чтобы ты обеспечивал будущее. Будущее, где таких случайных детей не будет. Будущее, где будут только желанные. Тщательно отобранные.

Слёзы — не от жалости, а от непереносимого внутреннего давления — выступили у него в уголках глаз, но не скатились. Он не мог даже моргнуть. Он был заперт в клетке моего взгляда, моего прикосновения, моих слов.

— И эта девочка, Кейт… она не жертва. Она — избранная. А ты — её проводник в новый мир. Ты дашь ей то, чего у неё никогда не было: цель, порядок, отца её детей. А потом… потом ты сможешь отдохнуть. Я обещаю. Но не сейчас. Сейчас ты сделаешь для неё последний, самый важный сеанс. И ты сделаешь его безупречно. Потому что ты мой брат. Потому что ты должен. Потому что без этого весь тот ужас, что ты видел, вся та кровь на твоих руках… всё это не имело никакого смысла. И твоя жизнь — тоже.

Я медленно, очень медленно, ослабил хватку, но не отпустил его лицо. Мои большие пальцы провели по его мокрым от слёз вискам с почти нежным, противоестественным жестом.

— Ты со мной, братан? — спросил я тихо, уже без шипения, но с той же неумолимой силой. — Или тебе нужно ещё раз всё вспомнить, с самого начала?

Он не ответил. Он просто стоял, дыша