Верни нас, папа! Украденная семья - Вероника Лесневская Страница 61

— Даже если это буду я…

— Нет, — рявкает, не позволяя мне закончить. — Я не буду это обещать. За тебя я под пули встану, не задумываясь. За тебя и за сына.

— Это глупо, Дань, — психую, хлопая его по плечам. — Я спала с твоим другом, пока ты отбывал срок, а Макс вообще не твой.

Он морщится и прекращает дышать, как будто получил мощный удар в грудь.

Ему неприятно. Больно. Гадко от того, что я принадлежала другому.

Истинные эмоции не скрыть — все написано на его искаженном разочарованием лице.

Я сама себе противна.

Прости, Даня…

— Мне плевать, что было в прошлом, — вдруг заявляет он. Произносит эти слова твердо и безапелляционно, как приговор. — Вы теперь моя семья. Сдохну за вас, если потребуется.

— Я никогда не попрошу тебя о подобном…

«Потому что люблю», — добавляю мысленно. Пора себе признаться в этом, ведь я прятала свои чувства под ненавистью, но они живы до сих пор.

— Знала бы ты, как я жалею о том, что оставил тебя в ту ночь, — виновато продолжает Богатырев. — Все могло сложиться иначе, если бы я не помчался спасать зад брата. И если бы не положился на Луку. Он должен был тебе все передать, а потом помочь добраться к матери.

К сожалению, передал…

«Ника под твоей ответственностью. Я не вернусь. Объясни ей все и отвези к матери, как планировали».

— Лука показал мне твое сообщение. И отвез меня домой в Питер, как ты и велел. Я была уверена, что ты поручил ему от меня избавиться, чтобы я не доставляла тебе проблем.

— К моей матери, Ника, — чеканит громко и внятно.

— М?

Теперь я иначе воспринимаю послание Данилы, и оно обретает совершенно другой смысл. Боже, какая же я дура! Сначала по глупости позволила Луке воспользоваться моим телом, а потом и разум открыла для его подлых манипуляций.

Я была слишком наивна. И глубоко ранена, чтобы мыслить здраво.

— В Карелию, — уточняет Богатырев и по выражению моего лица понимает, что об этом мне тоже никто не сообщил.

Я прикрываю глаза, чтобы сдержать слёзы.

Что-то хрустит и ломается, раздается глухой удар по столу, и коробка с ручками и карандашами слетает на пол.

— Успокойся, Даня, ты не виноват.

— А кто же ещё? Я обещал тебя беречь, но слово не сдержал, — хмыкает он зло. — Мама ждала тебя и приняла бы как невестку. Я рассчитывал, что от неё ты бы узнавала, где я и что со мной. Через своего адвоката я мог общаться только с родственниками — лично тебе ничего передать не мог. Мне даже один звонок не позволили сделать. Мама единственная получала всю информацию о ходе дела.

— Почему так строго?

— Свят сбил далеко не простого смертного. Я когда увидел тело на дороге, его лицо сразу показалось мне знакомым, но я не придал этому значения. А зря. Погибший оказался сотрудником полиции и… сыном недавно назначенного начальника штаба. Разумеется, отец за его смерть с меня три шкуры содрал. Я бы и сам так поступил. Так что давление оказывалось мощное, меня прессовали от души — Свят бы на моем месте сломался.

— Но это его вина! — повышаю голос, подрываясь на ноги. Нервно меряю шагами его кабинет. — А твоя мама? Она знала, что ты пострадал за брата — и допустила это?

— Нет, это бы уничтожило ее. Свят рос комнатным цветком, а меня она всегда считала хулиганом. Так что поверить в мою виновность ей было легче. И она знала, что я справлюсь. Что касается брата, то он бы элементарно не выжил там.

— Почему ты ценишь чужую жизнь выше своей? Чем ты хуже брата, Даня? — чуть не кричу, пытаясь пробиться через его броню. — Свят нарушил закон, и он должен был понести наказание, каким бы жестоким оно ни оказалось.

— Ты не понимаешь, Колючка.

— Объясни, — подлетаю к Дане, как фурия, и наклоняюсь, упершись руками в подлокотники его кресла. — Я выслушаю.

— Избавь меня от сеанса психотерапии.

— Ты злишься? Я тебя раздражаю, потому что права?

Даня проглатывает грубое ругательство, а потом вдруг смягчается и… начинает смеяться. Бархатно, уютно, заставляя меня растеряться. С грудным рыком: «Я скучал по тебе» — делает рывок вперед, хватает меня за талию и усаживает себе на колени. Я машинально обвиваю руками его шею, прижимаясь теснее к раскаленному, твердому телу.

— Ты меня не раздражаешь, любимая, — целует мой гордо вскинутый подбородок. — Я злюсь на самого себя.

— Снова? — постанываю обреченно. — Ты так ничего и не понял.

— Пусть. Дураки — самые счастливые люди.

Он шумно дышит, будто впитывает мой запах и дуреет от него. Сдувает выбившиеся из хвоста пряди, ведет носом от виска к уху, аккуратно прихватывает зубами мочку — и затем спускается ещё ниже.

— Даня…

Не останавливается. Осторожно прикусывает мою ключицу, настойчиво оттягивает полукруглый ворот туники, чтобы добраться до ложбинки груди. Шерстяные нити трещат и рвутся от напора оголодавшего мужчины.

— Дай мне шанс, Ника. Обещаю, на этот раз я его не просру. Я никогда тебя больше не брошу. Никогда, — он говорит тихо, как в бреду. Блуждает ладонями по телу, и кожа вспыхивает, будто ждала его ласк. Будто помнит их и соскучилась.

Невозможно… Но так гармонично. Словно я с законным мужем, первым и единственным. Все лишнее испаряется, отходит на задний план, чтобы не мучить ни память, ни тело.

Я так устала без него. Так сильно истосковалась.

Я должна принадлежать только одному мужчине. Своему. По-настоящему любимому.

— Я так люблю тебя, маленькая, — сбивчиво шепчет он, вторя моим мыслям, и покрывает поцелуями горящее лицо. — Все эти годы любил, — прижимается к губам, жадно вторгается в рот языком, и я принимаю его. — Девочка моя чистая.

Я мычу, плачу и отчаянно качаю головой.

Нет, я грязная! В ту ночь я поневоле стала чужой женщиной. Но я так хочу, чтобы Даня стер с меня налипшую за годы брака грязь своими прикосновениями, что открываюсь для нетерпеливых ласк.

Его руки кажутся мне такими родными, а все происходящее таким правильным, что я не сопротивляюсь. Наоборот, отвечаю со всей нежностью, на которую только способна Колючка.

Голова кружится, картинки из снов становятся реальными, и я теряю себя. Защита осыпается, душа обнажена. Со мной мой Даня, он шепчет мне нежные слова, целует и обнимает, как ценность, которую не может больше потерять.

— Ты всё ещё хочешь от меня сына? — рискую спросить, когда его губы прижимаются