Запретные игры с Боссом - Стеффи Ли Страница 57

— Оказалось, что я врал самому себе и всё ещё ждал одобрения. — сказав это, он резко отбросил тень прошлого. Вся горечь из его голоса вмиг испарилась. Он широко улыбнулся. — Но потом я повзрослел и понял, что и правда получилась какая-то хрень. Как картина оказалась в доме Лейских загадка даже для меня. Мари может упорно не отвечать на вопросы, если захочет.

Я знала, что он не нуждается в моем утешении. Я знала, что у каждого из нас есть травмы, и мы сами должны наклеить или оторвать пластырь. И у каждого из нас свой путь, даже если мы проходим его не одни.

Но ведь никто не мешает нам составить друг другу приятную компанию, правда?

— Когда я была маленькой у меня была одна дурацкая мечта, — тихо сказала я. — Мне было четырнадцать, и я представляла, как однажды найдут письма, в которых Ван Гог признается, что рисовал свои подсолнухи специально для меня. Конечно, я не была умственно отсталым ребенком, ну, будем надеяться, и прекрасно понимала, что это совершенно невозможно. Но в подростковом возрасте это, как ни странно, меня совсем не смущало. Но… если честно, мне настолько нравится эта твоя картина, что я готова променять все подсолнухи Ван Гога на то, чтобы ты позволил мне думать, что нарисовал когда-то ее для меня. — сказала и потупила глаза.

Я уткнулась взглядом в его идеальный пресс и вдруг почувствовала себя ужасно неловко. И вовсе не из-за того, что сидела рядом с ним совершенно голая, а из-за того, что вывалила на него какую-то абсолютную чушь, которая всегда жила в моей голове. Я никогда никому не рассказывала о своих идиотских подростковых фантазиях, которых у меня было бесконечное число, потому что знала: меня высмеют. А зная чувство юмора Антона, я понимала, что он вполне мог бы это сейчас сделать. Причем, с шиком и фанфарами.

Но я сказала ему это искренне. Без задней мысли. Не задумываясь о последствиях. Так как почувствовала сердцем…

Он молчал. И моя тревога нарастала.Вроде уже взрослая, а говорю мужчине какую-то несусветную ересь.

Антон молча взял мою голову в свои ладони, заставил посмотреть ему в глаза и произнёс с абсолютной серьёзностью:

— Я нарисовал её для тебя. Только для тебя. Радость моя.

А потом он поцеловал меня так страстно и вместе с тем так чувственно и нежно, что во мне расцвели самые прекрасные подсолнухи.