Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер Страница 55

Конни покачала головой:

– Мне плевать, что это будет. Важнее, что там в любом случае будешь ты.

Encore – музыкальный альбом Эминема, выпущенный в 2004 году.

Том Хорн – герой одноменного вестерна, превосходный стрелок.

Глава одиннадцатая

Приговор

Хэл не соврал.

Во-первых, когда они въехали в Смирну, снаружи совсем стемнело. Было всего лишь десять часов, а такое чувство, словно стояла глубокая ночь. Конни зябко поежилась, когда вышла из «Плимута» – большого, надежного, красивого «Плимута», где она чувствовала себя в безопасности, и робко посмотрела на Хэла, с которым тоже чувствовала себя в безопасности. В голове промелькнула безумная мысль, доступная только влюбленным: сейчас он со мной, и может показаться со стороны, что это мой большой серьезный мужчина на своей большой серьезной машине. Как чудесно бы это было.

Хэл хлопнул дверью, замкнул ее ключом и улыбнулся.

– Непривычные места?

Она обратила внимание на вывеску бара «Олд Докс», старую и повешенную немного криво. Она слабо представляла, при каких обстоятельствах ее дядя мог здесь бывать. Хэл и сам вдруг сказал:

– Веришь или нет, я тут впервые. Но это, может быть, получше, чем куриный ресторан на въезде в город?

– Это лучше.

Конни еще больше оробела, когда он обошел машину и взял ее за руку, а потом покровительственно обнял за плечо.

– Пойдем.

И больше ничего не сказал.

Она направилась с ним к высокой коричневой двери, освещенной тусклой лампой: свет лился с высоченного столба. К самому входу прямо на землю поставили несколько фонарей Джека, в глазницах у них мерцали светодиодные огоньки вместо свечей. Хэл вдруг остановился, вперившись в них холодным взглядом.

Сколько лет в этих краях никто не наряжал дома и улицы к Хэллоуину? Сколько лет в его канун люди запирали двери на замки и засовы, боясь, что даже одна-единственная тыква привлечет внимание загадочного убийцы, который выходит на охоту только в эту ночь? Так было во многих маленьких городах по побережью Нью-Джерси, но, возможно, не во всегда спокойной Смирне: Хэлу не доводилось убивать здесь. С мрачной решимостью он подумал, что после этого Хэллоуина местные жители побоятся даже произнести про себя «сладость или гадость».

Они с Конни вошли в бар; внутри оказалось удивительно неплохо. Конни думала сперва, что это темный гадючник с местными выпивохами и грязными стаканами, но на деле все вышло иначе. Над барной стойкой поблескивало начищенное фасетчатое зеркало. Сверху по стенам, обитым деревянными панелями, на дубовых дощечках висели оленьи головы, одна за другой в рядок – все девять. Против стойки была целая шеренга деревянных столов с покрытыми черным лаком стульями. Поверх скатертей пестрели рекламки из плотного картона, сложенные треугольниками. И там были люди, много людей, непохожих на завсегдатаев забегаловок и мрачных баров. Собственно, этот бар мрачным и не был. Хозяин, мистер Джордж Дермут, держал его уже двадцать четыре года и знал все, что происходило в Смирне, и всех, кто здесь жил. Он открыл «Олд Докс», еще когда был жив его старший брат, и держали они этот бар вдвоем. Потом тот умер – его случайно подстрелили на охоте на оленя. В лесах их водилось очень много в прежние годы. С тех пор Джордж сам владел баром. И двух новых посетителей он проводил взглядом из приоткрытой двери в подсобку, держа в каждой руке по бутылке виски. Он внимательно проследил за гостями: за мужчиной лет тридцати пяти – стильная штучка, такие сразу бросаются в глаза, и девушкой лет двадцати или постарше. Джордж отвернулся. Обычное дело: такие, как он, вполне способны охмурить любую женщину, и та пойдет за ним, как на привязи. Эту породу людей Джордж искренно не любил: он выглядел как черная лошадка, и на него Джордж не поставил бы ни цента.

Он с первого взгляда, единственный из многих, проницательно сказал про Хэла: «Этот тип себе на уме».

Хэл снял куртку, Конни – плащ; они повесили их на спинки стульев, затем Хэл отодвинул стул Конни, скрипнув о половицы ножками, и только после этого сел напротив.

– Ты будешь мясо?

– Для мяса уже поздно. – Конни помолчала и прибавила: – Может, салат?

– Опять салат! – притворно возмутился Хэл. И Конни тоже разулыбалась: он, оказывается, вспомнил, что она брала в их прошлый обед. – Прости, тыковка, но теперь заказ сделаю я. Никакой больше зелени.

Он встал и прошел к стойке, лениво оперся о нее ладонями. Высокий – выше, пожалуй, всех в этом заведении, – и крепкий; таких, как он, здесь не водилось. Конни зарделась, глядя на него. Пушок белых волос, смуглый ровный загар, но не искусственный, а здешний, океанский; широкий в плечах, с клубками мышц под плотной кожей – Хэл знал, как был хорош, и теперь красовался перед Конни: она была в этом уверена. Он делал все, чтобы ее обольстить. И она не хотела сопротивляться.

Хэл заказал тыквенный пирог, мясо в горшочках и домашний безалкогольный эль. Конни с огромным удовольствием слушала его голос и то, как он вежливо, но уверенно разговаривал с барменом. В каждом его слове, в каждом вальяжном жесте и ленивых движениях было очень много внутреннего достоинства и покоя, и Конни, которая уже целовала этого человека в губы, не могла поверить, что на какую-то толику он мог бы принадлежать ей. И пусть в самой глубине души обида застила глаза, покалывала в самых уголках, была мрачнее ночи. Ну да, он переспал с Милли. Да, он это сделал. Но впервые в жизни Конни, которая ревновала в детстве своих кукол, которая не могла смириться с тем, что отец обнимал ее двоюродных братьев в гостях крепче, чем маленькую Конни, которая не простила своего парня за дурацкую пьяную измену, – вот она впервые не возненавидела за это же Хэла, а почему, понять не могла.

Собственная поразительная слепота почти не удивляла Конни. Она простила ему все, что только можно. Она пораженно подумала, что не способна злиться на Хэла, и не понимала, что происходит. Слепую незрелую любовь Конни уже чувствовала однажды, но это чувство не могло сравниться с тем, что она испытывала теперь. И она простила его даже не за поразительную красоту – хотя за нее самых страшных преступников сводили с эшафотов и миловали. Все, все в Хэле было ей любо, и она чувствовала, что он – до последней капли крови, пусть и чужой, но ее человек, и чувствовала также, что она была ему