Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш Страница 52

Она очнулась от хруста пальцев.

Своих пальцев.

Кожа на костяшках треснула, когда она попыталась сжать кулак.

Крада лежала на спине и смотрела вверх. Взгляд упирался в потолок изо льда, молочно-мутного, как глаз мертвой рыбы. В него были вморожены тени деревьев, людей, зверей — все в искажённых, скрюченных позах, будто их застали в последней агонии и мгновенно запечатали.

Девушка повернула голову. Больно — мышцы скрипели. Она лежала в огромном зале. Вокруг вздымались колонны, вырубленные изо льда, похожие на гигантские застывшие водовороты или на спирали закрученных, окаменевших внутренностей. Между ними стояли фигуры — люди, животные, птицы — всё из того же молочно-мутного, полупрозрачного льда. Вот в выступе застыла, как в гипсе, голова с неестественно распахнутым ртом. В другом месте из стены торчала рука, пальцы впились в лёд, будто пытались его разодрать изнутри. Не лица — маски последнего мгновения, вмёрзшие в вечность. Они кричали в никуда, и от этого крика, который нельзя было услышать, сводило челюсти.

Мужчина с вывернутыми суставами, будто его выжимали. Женщина, обхватившая пустое место там, где должен быть ребёнок. Птица с одним расправленным крылом — второе так и не успело взметнуться. Во всех позах читалась последнее мгновение до конца. А ещё все они казались огромной, бесконечной, жуткой коллекцией, будто их специально собрали и поставили на полку.

И тогда из самого Льда родился голос. Он звучал не в ушах, возник внутри её черепа, в пустотах между замерзающими мыслями, тихий и безразличный, как трение тектонических плит.

— Гляди-ка, — голос впился в череп, как ледяной шип.

И мужской бас был настолько удивлённым, что Крада открыла один глаз.

Не старик — стихия.

Его фигура казалась высеченной из цельного куска зимнего неба: плечи — гранитные утёсы, обтянутые сине‑белым халатом, который мерцал, словно припорошённый звёздной пылью. Шапка с белоснежной опушкой сидела дерзко, чуть набекрень. Но страшнее всего было лицо: за пышной, искрящейся инеем бородой и усами проступали лишь глаза — два осколка ледникового озера, серо‑голубые, с паутиной морщин, в которых таился вековой холод.

— Добро тебе, дядька, — выдавила с трудом. В гортань впилась тьма острых ледяных осколков. Крада закашлялась, из посечённого горла вылетело несколько кровавых капель, упало на лёд. Но сгустки крови не замёрзли, зашипели, прожигая в покрове дымящиеся пятна.

— Веста, — хмыкнул старик. — Но… немного переспелая, и метка стёрта. Откуда ты здесь, жрица Капи? Чего тебя занесло в такую даль? Не моя ты треба.

— Так и не веста я уже, почитай, год почти, выгнали, — доложилась Крада, как только прокашлялась, говорить стало легче. Она наконец-то оторвала взгляд от его лица. — Крадой меня зовут.

— А тепло ли тебе, девица?

— Ты, дядька, из вежливости пытаешь? — спросила Крада. — Или нарочно издеваешься?

— На огонь готовили, в ледяном дыхании не пропадёшь, — кивнул он. — Спросить я по правилам тебя должен, раз живой добралась. И… Тут что-то ещё… Почему ты выглядишь такой знакомой?

— Я и в самом деле живая? — на всякий случай уточнила Крада, так как вовсе не была в этом уверена.

Дышать вдруг стало легче, и говорить тоже, почти прошло ощущение, что разобьётся, если неловко взмахнёт рукой или резко повернёт голову. Разве живое так быстро привыкает к нечеловеческому холоду?

— А то! — хмыкнул дядька. — Живёхонькая.

Он вдруг поднялся со своего ложа, Крада только теперь заметила, что сидел ледяной бог на троне из вмёрзших в куб человеческих рук.

— А ты… Ну точно! — он хлопнул огромной рукавицей по своему колену, спрятанному под шубой-халатом. — Семя Арха! И похоже же, как сразу не узнал!

— Дядька Морок, — взмолилась Крада. — Понятнее говори, а? Я дурная девка, шалая, не всегда с первого раза твои мудрые речи понимаю.

— Морок? — он опять хмыкнул. — Бери выше, архаичная кровь. Морок — мой младшенький.

— А ты тогда кто? — это было не то чтобы невежливо, Крада могла поплатиться тут же счастливо сбереженной жизнью за то, что не узнала старшее божество, но слова уже вылетели. Она вжала голову в плечи, ожидая немедленной кары, но ничего такого не случилось.

Ледяной бог опять засмеялся, и Крада открыла глаза, благодарная Мокоши, что у этого исполина сегодня такое чудесное настроение. Его смех был похож на далёкий грохот снежной лавины — сухой, раскатистый, беззлобный, но от него на сводах зала посыпалась ледяная крошка.

— А ты бойкая, — одобрительно сказал он, поправляя шапку. — В мать, поди. Нет, я не Морок. Я… как кому слышится…. Карачун, Студень, Трескун, коли уж имена спрашиваешь. А то и ПраЗим.

Он сделал шаг вперёд, и Крада почувствовала, как воздух вокруг него уплотнился, загустел, будто сам мороз сковал ему дорожку для прогулки. Обошёл её кругом, изучая, как мастеровой разглядывает диковинную вещицу.

— Семя Арха, — повторил могучий старик задумчиво. — Из поздних побегов. Из тех, что в тёплых долинах да на княжьих подворьях пошли. У тебя в жилах и огонь капища, и снега севера, да ещё, видать, что-то от отца человеческого. Гремучая смесь. Оттого и жива здесь стоишь. В огне не горишь, в воде не тонешь…

— Ещё как… — пробормотала Крада, — и тону, и горю… А что ты, дядька Карачун-Студенец-Трескун, про моих родителей знаешь? А, прости, Празим ещё…

— Немного, — кивнул тот. — Тебе лучше дядьку своего настоящего спросить, он проснулся недавно, лютовал, правда, какое-то время, но сейчас, вроде, в норму пришёл. Может, что связное и расскажет про сестру свою. Ну, про твою мать. А об отце-то никто тебе лучше самой матери и не скажет. Кто ж его знает… Да и что за заботы у Архов за людями наблюдать?

Опять понятно только то, что совсем непонятно. Эти боги… Пробираешься к ним, едва живой остаёшься, а они какую-то бессмыслицу, ясную только им, несут. Крада вздохнула, отчаявшись разобраться в том, что этот многоименный бог имел в виду.

— Я вообще-то попросить хотела.

— Ну, проси, — просто кивнул он. — Раз живая осталась, имеешь право.

Крада собиралась про Волега сказать, чтобы клеймо птичье снять с него, но слова сами вылетели из непослушного рта:

— Деревню Бухтелки от проклятия освободи, а? Люди там хорошие, нормальные люди. За что ты им эту проклятую полынью всучил?

— Вот же, — он развёл руками. — Так они