Застенчивый монстр - Натали Рик Страница 45

тебя. Тоже вечно спорила, тоже жаждала справедливости, пыталась бунтовать. Доктор… Денис поступил... по-своему благородно. Свое главное задание — лишение её невинности — он провернул так, что она ничего не заподозрила. Это было похоже на самое красивое свидание в её жизни. Свечи, вино, нежность. Она думала, что это любовь. А на самом деле за зеркалом стояли камеры, и всё это записывалось для «почтенной публики». Это и стало его ключевой ошибкой. Будь он грубее, или прояви силу, что-то могло бы быть по-другому... А когда сезон закончился, Денис велел ей забыть его и всё, что там происходило. Тут она и сломалась окончательно. Она была обижена, разбита… И пошла в полицию.

— И что? — мой голос срывается на хрип. Я уже знаю ответ, но мне нужно, чтобы он это произнес.

— И то, — Савелий горько усмехается. — У Клуба везде свои люди. Заявление не дошло до протокола. Зато дошло до организаторов. В наказание за её длинный язык её родителям отправили то самое видео. Фильм с её участием. Пошлый, откровенный, снятый с лучших ракурсов. И пригрозили, что следующая копия уйдет в сеть.

Луч фонарика дрожит в его руке. Я смотрю на робкую улыбку Ирины на фото и чувствую, как меня начинает тошнить.

— В этом видео всё выглядело как её абсолютная воля, — продолжает Савва. — Никакого принуждения. Она сама тянулась к нему, сама просила. Ира пыталась оправдаться, но... её отец оказался военным старой закалки. Честь мундира, все дела. Говорят, он её ударил. Сказал, что она позорит фамилию и больше им не дочь. Что лучше бы она не рождалась.

Савелий выключает свет, и мы погружаемся в кромешную темноту.

— А дальше её нашли повешенной в туалете студенческой общаги. Прямо на ручке двери. Грязно, некрасиво... В мучениях. Она умирала долго, Мила. Достаточно долго, чтобы понять, что её «единственный друг» и был её палачом.

Я нервно заламываю пальцы, пытаясь избавиться от онемения в руках. Кладбищенская тишина теперь кажется мне криком.

— Теперь ты меня хоть немного понимаешь? — Савелий резко разворачивается ко мне. Я не вижу, но улавливаю его очертания и частое дыхание на своем лице. — Ты для них — просто следующая Ира. Я не хотел, чтобы ты висела на ручке двери. Я хотел, чтобы ты меня ненавидела, но была жива. В этот раз от нас ничего не зависело. Ни от меня, ни от тебя. Ты просто бы стала жертвой Марка, хотела бы ты этого, или нет.

Я смотрю во мрак, туда, где должны быть его глаза, и в моей голове всё с грохотом перемешивается. Гнев, жалость, страх. Получается, он не только спасал меня, но и пытался искупить вину за ту, которую не смог спасти кто-то другой.

— Савва... — шепчу я сипло, отклоняясь назад. — Но это не меняет того, что ты — часть этой системы. Ты всё равно был там.

— Был, — отрезает он. — И сегодня я её сжег. Но пепел всё равно останется на нас обоих. На всех.

— 48 —

Серый утренний свет просачивается сквозь щели в жалюзи, разрезая полумрак комнаты на тонкие пыльные полосы. Воздух в спальне кажется тяжёлым, застоявшимся, пропитанным запахом гари, который, по всей видимости, не смыть никаким мылом, и ароматом нашей общей лихорадки. Мы не спали. Как можно спать, когда мир за окном всё ещё догорает, а внутри нас разверзлась пропасть?

Я лежу на спине, раскинувшись на измятых простынях. Моё тело ощущается чужим — оно ноет от усталости, но каждый нерв оголён, как сорванный провод под напряжением.

Савелий здесь. Он находится в ногах кровати. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже раньше, чем прикосновение. Его губы мягкие, но настойчивые, прижимаются к моим щиколоткам. Медленно, с какой-то пугающей торжественностью, он поднимается выше. Поцелуй в изгиб ступни, в тонкую кожу над пяткой. Мои пальцы судорожно сжимают простынь.

— Савва... — шепчу я, и мой голос тонет в тишине комнаты.

Он не отвечает. Его уста находят мои колени, обжигая их холодом и жаром одновременно. Я смотрю на него снизу-вверх: его плечи напряжены, в каждом движении чувствуется та самая сдержанная сила, которая пугала меня в Пьеро и которую я так отчаянно жажду сейчас. Я знаю, кто он. Знаю, на что он способен. И это знание не отталкивает меня, оно заставляет кровь бежать по венам быстрее, превращая мой страх в чистую, неразбавленную одержимость.

Савелий рывком притягивает меня за бёдра к себе, и я оказываюсь на самом краю. Он не дает мне опомниться. Мои ноги взлетают вверх, ложась ему на плечи. Этот жест грубый, собственнический, он выбивает из меня остатки воздуха. Савелий смотрит на меня в упор, и на мгновение я вижу в нём отражение моего «милого мальчика». Но уже в следующую секунду там появляется темнота, глубина и обещание полной капитуляции.

Его широкая ладонь ложится на моё горло. Не сдавливает, но я чувствую тяжесть его власти. Его большой палец упирается в мою челюсть, заставляя меня слегка закинуть голову.

— Ты моя, Мила, — хрипит он, вибрируя голосом у меня под кожей. — Слышишь? Даже если ты меня ненавидишь. Даже если ты захочешь меня убить. Ты — моя.

Он подается вперед, сминая мои губы в жестком, требовательном поцелуе. В этом нет ни капли нежности, только отчаянная жажда обладания. Одной рукой он фиксирует мои запястья над головой, переплетая свои пальцы с моими, лишая меня любой возможности сопротивляться. Полная изоляция движений. Я заперта между его телом и тяжестью его воли.

Когда он входит в меня, я выгибаюсь навстречу, заглушая протяжный стон в его плече. Между нами идет битва, в которой мы оба проигрываем. Каждое его движение — мощное, выверенное — отзывается во мне электрическим разрядом. Он удерживает мои ноги на своих плечах, заставляя меня раскрываться перед ним до предела, до самой сути.

В какой-то момент Савва дотягивается до тумбочки и достает тонкий шелковый галстук, который бросил там ночью. Не прерывая ритма, он набрасывает его мне на глаза, лишая меня зрения. Мир исчезает. Остаются только звуки: его рваное дыхание, скрип кровати и влажный шелест наших тел. Лишенные зрения, чувства обостряются до предела. Я ощущаю каждый мускул его тела, каждое мимолетное касание его губ на моей шее.

— Проси меня, — шепчет он мне в ухо, прикусывая мочку так сильно, что я вскрикиваю. — Скажи, чего ты хочешь, моя Бабочка.

Я теряю связь с реальностью. Я больше не Мила, я — сгусток чистого желания.