Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш Страница 41

— С чего это ты взяла? — бородач отступил на шаг назад.

— Знаю, — кивнула Крада. — Сам же сказал, на княжну похожа. А если я и есть эта княжна, то кому, как ни ей, знать, что в Славии почитание Ока сильнее, чем монет. Для Ока нет разницы, кто вы: ловцы, бродяги или княжеские гонцы. Знак нужен. А у вас его нет. Для них поганое всё, что за границей.

— Она права, — тихо сказал тощий в пустоту. — Они из-за своего Ока звереют, если нет на тебе его знака, убить могут.

Бородач помрачнел, метнувшись взглядом к Гнезду в поисках поддержки. Но старый ловец молчал. Он взвешивал не только монеты, теперь и саму возможность их получить.

— А как я — беглая? — уже уверенней продолжала Крада. — И начну кричать, что вы помогали границу переходить? Или… Еще лучше: что вы же меня и скрали? Кому поверят — бродягам со стороны Чертолья или княжне Славии? Так и подохнешь в яме, даже не потрогав своё серебро.

Гнездо вынул трубку, постучал ею о колено.

— За границу мы не пойдём, — сказал бородачу, как отрезал. — Другой план имеется.

Он поднял на Краду умные и хитрые глаза.

— Хочешь своего кречета?

— За ним и пришла, — сказала Крада, ловя разочарованный взгляд бородача. Он явно не был в восторге от решения старшего. И тот, что со свистулькой, тоже грустно вздохнул.

По крайней мере, теперь половина из этой компании, до поры до времени не даст её убить и снасильничать, так как видят в ней мешок серебра.

— Ста монет у меня нет, но пять заплачу, — кивнула Крада. — Или даже десять. Это хорошая цена за птицу. И никакого риска. Завтра же с утра вам и принесу.

Бородач плюнул сквозь зубы, отвернулся к костру и начал яростно мешать угли обгорелой жердью, будто вымещая злобу. Искры взвились к небу, осыпались на снег черным пеплом.

Гнездо засмеялся:

— На что мне твои монеты, если за этого красавца мы гораздо больше получим. Такого, что и не представляешь себе.

— И от кого же вы столько получите? — прищурилась Крада. — Больше десяти никто не даст. Это в княжеской ставке ратай за месяц получает.

— Есть, кто даст, — кажется, Гнездо задело её неверие. — В жертву ему отдадим, он за кровь царь-птицы любое желание исполнит.

— Да кто он-то? — оглянулась вокруг Крада.

— Главный над ледяной погибелью, — встрял самый молодой. Видимо, ему давно не терпелось вступить в разговор.

— Цыц, — сверкнул на него глазами Гнездо.

Но было уже поздно.

— Так вы самому Мороку мою птицу в требу готовите? — поняла Крада.

— Да не ему, бери выше, — опять не вытерпел молодой. — Старшему, самому…

Крада затаила дыхание. Вот оно что!

— И как вы…

— Да тебе-то что за дело? — сказал Гнездо. — Я сегодня добрый, да и не до тебя сейчас, на кон судьба ложится, а она дороже, чем мешок серебра. Так что иди себе подобру-поздорову. А то передумаю…

— А если я… — решение пришло мгновенно. — Если я вместо Волега к хозяину Морока самого пойду. Сам же говорил, для требы кровь особая нужна. Чем княжеская хуже крови царь-птицы? Лучше же!

Словно ледяной ветер пронесся над костром. Даже угли на мгновение погасли. Все замерли. Бородач разинул рот. Тощий Сыч испуганно сглотнул. Молодой ловец, тот, что проговорился, смотрел на Краду с таким ужасом, словно она уже стала призраком.

Опять дико вскричал кречет.

— Идёт, — наконец, сказал Гнездо. — Твоя воля, наше право. Отпущу твоего кречета, когда вернёшься послезавтра в самую длинную ночь.

— Как мы к нему попадём? — решила сразу расставить все точки Крада. — И где у меня заклад, что вы птицу не тронете?

— Не тронем, раз сказали, — кивнул Гнездо. — А заклад тот, что твоя кровь и в самом деле сильнее птичьей.

Крада посмотрела на Волега. Кречет бился в клетке, не в силах вырваться, и каждый удар его тела о прутья отдавался в её груди тупой болью. Она хотела что-то сказать ему — успокоить, пообещать, — но слова застревали в горле. Любой жест сейчас был бы слабостью, которую увидят ловцы.

Она лишь кивнула ему — резко, почти по-мужски. Держись.

— Я вернусь, — сказала просто.

Потом развернулась и пошла прочь из лагеря, не оглядываясь. Спиной чувствовала их взгляды: жадный, испуганный, расчётливый. И один — птичий, полный немой ярости.

Крада отошла от костра ловцов ровно настолько, чтобы скрыться за первым же толстым стволом, и тут же её согнуло пополам сухим, выворачивающим спазмом. Не еда — сама ярость, холодная и бесплодная, поднялась изнутри и застряла в горле. Крада упала на колени в снег, и давящий кашель вырвал наружу несколько тяжёлых, бесформенных комков. Она опёрлась лбом о ледяную корку, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё время переговоров, теперь бьёт её мелкой дробью по всему телу.

Слова уже были сказаны и услышаны. Всё произошло. И бородач разочарованно ворошил длинной жердью угли костра, и глаза Гнезда загорелись холодным, расчётливым интересом, и кречет бился о прутья с такой силой, что казалось, вот-вот разобьется в перья и кровь. Мерещилось, за спиной все ещё слышен глухой металлический стук, от которого теперь сводило скулы.

То, что сейчас сделала Крада, напоминало больше всего прыжок в прорубь с камнем на шее в надежде: на дне окажется ответ, а не просто темнота и лёд. В памяти всплыл укоризненный, полный затаённой тревоги голос батюшки: «Да что ж ты такая шальная, Крада?».

— Ты совсем глупая? — словно вторя её мыслям, рядом раздался звонкий детский голосочек. — Кто же добровольно на погибель идёт? Это вообще не весело.

Глава 15

В избе драка, народ у ворот

Крада подняла голову и столкнулась с круглыми глазами восьмилетней девочки. То самое знакомое лицо, которое не стареет, потому что никогда и не было живым. Маленькая моровка стояла, слегка наклонив голову, и смотрела на Краду не с насмешкой, а с удивлённым недоумением, будто на зверя, который сам себе перегрыз лапу, даже не попав в капкан.

—