Рунистка из глубин. Том 1 - Владимир Сергеевич Лукин Страница 4

Малышка вздрагивает во сне от незнакомого гула, но сразу успокаивается, глубже уткнувшись носом в пахнущую смолой и рыбой грудь Андерса.

Кай сидит на борту, смотрит на быстро удаляющуюся точку скрытой капсулы и молчит, пока не слышит, как Андерс кашляет, чтобы привлечь внимание сквозь ровный глухой гул.

— Ты правда думаешь, что это правильное решение? Никто не осудит, если передадим её в приют на берегу.

Кай поворачивает голову, смотрит на размытые вечерние огни причала и уголки его губ чуть приподнимаются в тихой уверенной улыбке.

— После шторма мы с Анитой остались вдвоём. Теперь не будем.

Андерс молчит несколько секунд, потом кряхтит и поправляет руль, гул двигателя становится чуть ровнее. Катер режет тёмную воду, поднимая мелкие брызги, которые блестят в свете восходящих лун.

— Что ж, тогда Анита будет рада. Она уже неделю говорит, что в доме слишком тихо.

Кай кивает и снова отворачивается к волнам, а ветер треплет его волосы и уносит за спиной тихий вздох — свободный, без тяжести, которая лежала на груди почти год.

Глава 1. Запах моря и масла

11 сентября 3760 года. Четверг. Миранде Лунн 16 лет.

Я склонилась над тисками, сжимающими небольшой рунный двигатель от лебёдки для ловушек водорослей, и прикусила нижнюю губу — старая привычка, которая осталась со мной с тех пор, как отец первый раз дал мне в руки напильник. Пальцы испачканы въевшимся машинным маслом, которое не смыть даже щёлоком, на мизинце след от уже зажившей небольшой царапина от вчерашней работы с острой пластиной. Из открытого окна тянет солёным морским ветром, он чуть качает лист бумаг с эскизами на столе, а на подоконнике остывает недоеденный с утра хлеб с копчёной рыбой.

Я медленно, аккуратно подталкиваю новую рунную пластину, стараясь не сорвать резьбу на старом чёрном корпусе.

— Ну, родной, не упрямься… — шепчу я, упираясь кончиком напильника в край.

Внезапно сухой закалённый металл треснул прямо у меня в пальцах с резким щелчком, острый осколок чиркнул по ладони, и на чистую поверхность сразу накапала тёмная кровь. Я тихо выругалась сквозь зубы, отбрасывая обломок в тяжёлый ящик с браком, и прижала чистый кусок холста к царапине, сжимая руку чуть выше.

— Чёрт, что я хотела — это же контрабандная сталь из нелегальных подводных шахт, отец предупреждал что в деревню доставили свежую партию. Но ведь предыдущая партия была нормальная… — прошипела я.

Дверь мастерской скрипит под порывом солёного ветра, и отец заходит внутрь, вытирая мокрые от солёной воды сапоги о скрипучий деревянный порог. За его спиной глухо шумит прибой, в мастерскую тянет холодным сыростью от залива, пахнет йодом и водорослями. У него на лице тяжёлая хмурь, он сразу замечает мою попытку спрятать руку за спину и обеспокоенно шагает ближе.

— Мира, что случилось? — обеспокоенно спросил папа, останавливаясь напротив. — Ты же обещала быть осторожной с новыми заготовками!

— Папа, я была осторожна, — я неохотно вытаскиваю руку из-за спины, на холсте уже расплылось тёмное пятно от крови, — но это всё бракованный металл…

— Вся партия бракованная? — он чуть приподнимает бровь, наклоняясь ближе к ящику.

— Не знаю на счёт всей партии, — пожала я плечами. — Я вот только сейчас заметила, — я кривлюсь от боли в руке.

— Сильно порезалась? — с беспокойством спрашивает отец. — Ты бы не запускала такие раны.

— И правда, может я лучше нанесу регенерирующую мазь?

Отец мягко отодвигает мою руку в сторону, чтобы разглядеть глубокий порез, и качает головой. Пальцы у него жёсткие от десятка лет постоянной работы с металлом, но прикосновение всё такое же мягкое, как в детстве.

Он хмыкает, достаёт из внутреннего кармана куртки маленькую жестяную банку с мазью и протягивает её мне. Когда крышка открывается, до меня доносится знакомый запах морской травы — тот же самый, что я помню с пяти лет, когда упала с пирса и поранила колено.

— Конечно, у меня она как раз с собой — старый моряк всегда носит что-то такое с собой. Намажешь, перевяжешь, завтра уже как новая будешь. А я пойду посмотрю остальные заготовки, не хочется сюрпризов вечером.

Он поворачивается к ящику с контрабандной сталью, крышка громко скрипит под его рукой, когда он сдвигает её в сторону, и хмурится ещё сильнее, видя трещины на верхних пластинах.

Отец перебирает одну пластину за другой, все с глубокими сквозными трещинами, и тяжело выдыхает, опуская мозолистые руки на шероховатые края ящика.

— Вся партия бракованная. Придётся идти к Кьелю и разбираться. Товар, что он продал, совсем не годный.

Я равномерно намазываю густую регенерирующую мазь на порез, сразу чувствуя, как медленно уходит колющее жжение. Сжимаю ладонь — перевязка держит плотно, не сползает — невольно касаюсь старого шрама на запястье, оставшегося после первой моей работы с металлом, потом туго завязываю конец бинта зубами и киваю в ответ.

— Нам нужен этот металл. Без него заказ на починку подводного катера не выполнить вовремя. Надо менять несколько рунных контуров на носу катера.

Отец задумывается, потом соглашается:

— Хорошо. Идём к Кьелю. Ты со мной? — я подтверждающе киваю. — Тогда умойся и приведи себя в порядок, а я тебя за дверью подожду.

С этими словами отец вышел из мастерской.

Я вытираю жир после починки рунного двигателя о рабочую куртку и подхожу к обшарпанному умывальнику с маленьким зеркалом на стене — стекло давно покрыто мелкими царапинами от соли, но я уже привыкла.

Смываю сажу с подбородка, поправляю выбившиеся из заколки пряди. В мутноватом стекле отражается девушка среднего роста, стройная, с прямыми русыми прядями до плеч, выглядывающими из-под старой деревянной заколки — единственной дорогой вещи, что осталась у меня с детства. У отражения выразительные тёмно-серые глаза, на скулах лежит въевшийся за годы легкий загар от постоянных прогулок по палубам и берегу нашей плавающей деревни.

Я никогда не люблю задерживаться у зеркала долго, поэтому сразу