Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль Страница 37

Все пятеро выглядели скверно. Новости в городе расходились быстро, особенно те, что пахли кровью.

— Ну? — Лыков резко обернулся, едва Белозёров задвинул тяжелый засов на двери. — Что за бесовщина творится, Еремей Захарович? Мои люди прибежали взмыленные. Говорят, посадник на рассвете вывел из города три десятка гридней в полном железе!

— Вывел, — Белозёров прошел к своему креслу во главе стола и неторопливо сел. — Посадник, Ломов и наймиты Соколовские ушли на север.

— Куда? — Жилин перестал крутить перстень. — За кем?

— За Крысоловом.

В кабинете повисла свинцовая тишина. Белозёров обвел взглядом своих людей и увидел именно то, что ожидал. Липкий ужас дельцов, которые внезапно поняли, что на них спустили свору волкодавов.

— Как они на него вышли? — голос тихого Щукина прозвучал неестественно ровно, но Белозёров заметил, как кровь отлила от его лица. Щукин, наверняка, уже судорожно просчитывал в уме, кого из присутствующих придется сдать первым, чтобы спасти свою шкуру.

— Девка заговорила. Та, которую мы наняли через него для Веверина.

— Ты же клялся, что её отравили в камере! — Сомов вскочил, с грохотом отшвырнув стул. Брызнул слюной: — Клялся, что всё зачищено!

— Её и отравили, — голос Белозёрова лязгнул металлом, заставляя Сомова заткнуться и попятиться. — Но этот проклятый повар вытащил её с того света. Всю ночь колдовал в Управе. Она очнулась и сдала лесную нору Крысолова.

Сомов тяжело осел обратно на сиденье.

— Нам конец… — выдохнул он. — Это конец, Еремей Захарович. Если они возьмут этого скользкого ублюдка живым…

— Он нас продаст, — закончил за него Кузьмин. Хозяин причалов нервно расстегнул ворот рубахи, словно ему уже стягивала горло пеньковая петля. — С потрохами продаст. Он знает каждого. Мы все через него работали…

Он не стал договаривать. В этой комнате не принято было произносить вслух слова «заказное убийство», «поджог склада» или «шантаж», но каждый вспомнил свои грехи. Крысолов был их общим цепным псом для грязных дел, и он знал достаточно имен и дат, чтобы отправить на эшафот весь ближний круг Гильдии в полном составе.

— Надо уходить, — Лыков суетливо дернул воротник и тяжело поднялся. — Пока не поздно, надо рвать из города. У меня есть верные люди, на заимках пересидим…

— Сядь.

Голос Белозёрова даже не повысился, но Лыков замер на полпути к двери, будто ему в спину уперлось лезвие. Затем, неловко повернулся.

— Сядь, Савва, — ровно повторил Еремей Захарович. — И закрой рот. Вы все.

Он обвел их немигающим взглядом. Пятеро волков, державших экономику города за горло, сейчас напоминали стаю побитых псов, готовых бросить добычу и разбежаться по норам от первого громкого окрика. Столько лет он учил их ходить строем. И вот — один пропущенный удар, и вся выдержка слетела.

— Да, повар оказался с зубами, — заговорил Белозёров, чеканя каждое слово. — Да, посадник закусил удила и объявил нам войну. Крысолова могут взять, и тогда Управа попытается накинуть на нас удавку. Это факты.

— Ну вот! — взвился Сомов, брызгая слюной. — Сам же признаешь, что…

— Я не закончил.

Белозёров просто поднял руку, и Сомов подавился собственным криком, тяжело рухнув обратно на стул, с которого он опять успел вскочить.

— Факты в том, что посадник спешит, а спешка — признак страха. Михаил Игнатьевич думает, что мы одни. Что мы — кучка торгашей, которых можно прижать к ногтю городской стражей. Вы что, забыли, под чьей крышей мы стоим?

Пятеро переглянулись и Белозёров с удовлетворением увидел, как панический страх в их глазах сменяется почтительным ужасом перед совсем другой фигурой.

— Князь? — почти беззвучно шевельнул губами тихий Щукин.

— Великий Князь, — жестко припечатал Белозёров. — Сегодня на рассвете мой личный гонец ушел в Княжеград по тайному тракту. Через три-четыре дня письмо ляжет на стол Всеволоду Ярославичу.

— И что? — Жилин нервно облизал пересохшие губы. — Что он сделает оттуда?

— Пришлёт ревизора. Человека с особыми полномочиями, которому местный посадник не смеет сказать и слова поперек. Потому что за этим человеком будет стоять войско, с которым городскому ополчению не тягаться.

В глухом кабинете повисло ожидание.

— Вы зажирели и забыли, как устроен мир, — голос Белозёрова обрел стальную силу. — Кто такой посадник? Временщик на выборной должности. Бумажка с печатью веча. А князь — это кровь, железо и абсолютная власть. Михаил Игнатьевич может сколько угодно играть в хозяина на своих улицах, но когда человек от Всеволода Ярославича пинком откроет дверь Управы и скажет ему сесть и заткнуться — он сядет и заткнётся.

— А если князь откажет? — сипло выдавил Кузьмин. — Если решит, что мы не стоим его хлопот и крови?

— Не откажет, — Белозёров усмехнулся одними губами. — Потому что речь идет о его личной казне. Половина наших теневых доходов уходит в Княжеград. Если посадник выпотрошит Крысолова, докопается до этой схемы и вывалит её на вече — договор города с князем рухнет. Дань урежут втрое. Вы думаете, Всеволод Ярославич отдаст свое серебро какому-то выскочке-посаднику?

Еремей Захарович тяжело поднялся, уперся кулаками в столешницу и навис над столом.

— Поэтому слушайте меня и запоминайте. Никто никуда не бежит. Никто не прячет серебро и семьи. Если вы сейчас дернетесь — вы сами дадите посаднику повод для ареста. Мы сидим ровно, торгуем как обычно и ждем. Если выдержим неделю… Здесь будет человек от князя и мы заберем город целиком.

— А посадник? — спросил Лыков, тяжело сглатывая.

— Посадника снимут. Добровольно он сдаст печать или без головы — зависит от того, насколько он упрям. Мы только почву подготовим для человека князя. Нужно вече умаслить и все.

— А Веверин?

Белозёров посмотрел на Жилина.

— Веверин уже мертв. Просто он об этом еще не знает, — по-будничному, сухо произнес Белозёров. — Из него сделают такой кусок мяса, чтобы до конца века ни один смерд не посмел поднять голову на наших людей.

Он плавно опустился обратно в кресло и сцепил пальцы в замок.

— А теперь — возвращаемся к делам. Времени у нас в обрез. Будем решать, как именно мы встретим гостей из столицы.

Глава 14

Я вытер