Измена. На бис! - Ася Вернадская Страница 34

В комнате отца слышу возню.

— Подожди. Пойду проверю папу. А когда вернусь — ты труп.

Спустя несколько минут, после тяжёлого разговора с отцом, я возвращаюсь на кухню.

В голове его слова. Что я имею право на своё счастье. Что он боялся за меня. Что одиночество — не самое страшное. Я ждала этих слов так долго. А теперь они греют, дают силы. Странное, непривычное чувство, будто внутри зажгли лампу, которую всю жизнь держали выключенной.

Лика сжалась в комок, обхватила себя руками, будто пытается защититься. Кофта на плече сползла, видна острая ключица. Волосы растрепаны, прилипли к мокрым щекам. Услышав шаги, поднимает голову. Глаза красные, нос распух. Смотрит на меня так, будто я сейчас ударю. И ведь недалеко от правды. Внутри всё кипит, кулаки чешутся, хочется крушить, бить, ломать. Но я держусь. Пока держусь.

— Ада, я… — начинает.

— Ты. — Я останавливаюсь напротив. Смотрю сверху вниз. — Ты же знаешь, что папа мог умереть?

— Знаю. — Голос тихий, почти беззвучный. Она не поднимает глаз.

— Знаешь? — Во мне закипает. Жар поднимается откуда-то из живота, заливает грудь, горло, готов выплеснуться наружу. — Так какого чёрта ты ему это рассказала?

— Ада, я не хотела…

— Не хотела? — Я чувствую, как голос срывается в крик. — Ты не хотела? А чего ты хотела, Лика? Просто трахаться с моим мужем и чтобы никто не узнал?

Она молчит. Смотрит на стол, в чашку, на стену. Куда угодно, только не на меня.

— Я спрашиваю! — Я стучу кулаком по столешнице. Чашки подпрыгивают, одна падает, разбивается. Мелкие осколки разлетаются по полу. Лика вздрагивает, вжимается в стул. Смотрит на осколки, и мне кажется, она видит в них себя. Тоже разбитая. — Чего ты хотела?!

— Я не знаю, — шепчет. — Я не думала…

Слова падают, как та чашка на пол. Разбиваются и остаются лежать. Я смотрю на неё и пытаюсь понять: она правда не понимает, что натворила? Или просто притворяется?

— Не думала! — Я смеюсь. Нервно, истерично. — Это я уже слышала. От всех вас. Никто не думает, все просто живут, трахаются, разрушают чужие жизни, а потом удивляются, что кому-то больно.

— Ада, пожалуйста…

— Что пожалуйста? — Наклоняюсь к ней, почти вплотную. Вижу каждую слезинку, каждый волосок, каждую пору на её лице. — Чтобы я тебя пожалела? Простила? Сказала, что всё хорошо?

— Я не знаю, — плачет она. Слёзы текут ручьём, размазывают тушь, нос распух окончательно. — Я просто не знаю.

— А я знаю? — Выпрямляюсь. Хожу по кухне взад-вперёд, как зверь в клетке. Шаг туда, шаг обратно, руки дрожат, сердце колотится. — Ты думаешь, у меня есть ответы? Думаешь, я знаю, как жить дальше, когда мой муж трахал мою мачеху, а она теперь носит от него ребёнка? Или от моего отца — мы же не знаем, да?

— Ада, перестань…

— Не перестану! — Ору. Голос срывается, но мне плевать. — Ты будешь слушать! Ты будешь слушать всё, что я скажу, потому что я имею право! Я имею право кричать! Я имею право ненавидеть тебя! Я имею право…

Осекаюсь.

Лика смотрит не на меня. Взгляд у неё застывший, испуганный, направленный куда-то мне за спину. Лицо побелело ещё сильнее, губы дрожат.

— Что? — резко оборачиваюсь.

В дверях кухни стоит Арсений.

В пальто, запорошенном снегом, волосы мокрые. Стоит, смотрит. На меня. На Лику. Снова на меня. Лицо побагровело — то ли от мороза, то ли от злости. Глаза тёмные, не могу прочитать, что в них.

Снег на плечах начинает таять, вода капает на пол. Он даже не отряхивается. Просто стоит и смотрит.

Сердце на секунду замирает. Потом разгоняется в бешеном галопе.

— Ты… — выдыхаю. — Ты как здесь?

— Дверь была не заперта. — Голос ровный. Слишком ровный. Стоит, как удав перед броском. — Я хотел поговорить. Ты не брала трубку. Катя сказала, что тебя дома нет. Я и решил, что ты у отца.

— Я была занята.

— Я слышал. — Он переводит взгляд на Лику. Потом снова на меня. — Всё слышал.

Тишина. Из комнаты отца тоже ни звука. Наверное, спит. Или просто не хочет вмешиваться. Хорошо бы, чтобы спал. Лучше бы ему этого не слышать.

Арсений делает шаг в кухню. Смотрит на Лику в упор. Молчание длится слишком долго. И наконец он произносит:

— Ты беременна?

Лика молчит. Сжимается ещё сильнее, будто хочет провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть.

— Я спрашиваю. — Голос становится жёстче. Металлические нотки, которые я так хорошо знаю. — Ты. Беременна?

Лика открывает рот, но не может вымолвить ни слова. Арсений ждёт. Я смотрю на них и чувствую, как земля уходит из-под ног. Сейчас будет что-то страшное. Я знаю это. Чувствую каждой клеткой.

Глава 36

Арсений смотрит на Лику в упор. Она молчит, вжимаясь в стул, будто хочет стать частью кухонного гарнитура. Я стою между ними и чувствую напряжение со всех сторон.

— Я спрашиваю, — повторяет Арсений. — Ты беременна?

Лика поднимает глаза. В них слёзы, страх, отчаяние. Она смотрит на него, потом на меня. Ищет защиты? У меня? После всего?

— Да, — шепчет. Еле слышно.

Арсений замирает. Секунда. Две. Три. Потом лицо начинает меняться. Шок сменяется злостью, злость — чем-то ещё, чему я не могу подобрать названия.

— От кого? — Голос хриплый.

— Не знаю. — Лика сжимается ещё сильнее. — Правда не знаю. Это могло случиться и с тобой, и с Глебом. Время совпадает.

Арсений бледнеет. Смотрит на неё так, будто она ударила.

— Ты… ты с ним тоже?

— А как ты думал? Вообще-то он мой муж.

— Он что, ещё что-то может? Ему шестьдесят пять!

— Вот ты козёл, — тихо говорю я.

Он резко поворачивается ко мне, будто только заметил, что я вообще здесь стою.

— Что?

— То. — Смотрю ему в глаза. — Ты козёл, Арсений. Трахаешься с мачехой, потом приходишь ко мне с цветами, клянёшься в любви, а теперь стоишь тут и выясняешь, чей ребёнок. Тебе не всё равно? Ты же не собираешься с ней жить. Или я вовремя на развод подала?

— Заткнись!

— Не затыкай меня в