Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова Страница 32

Я сажусь рядом и позволяю ему говорить. Слушаю про пепелище, про слепую старуху, про тот самый храм, где он колет дровa. Это его исповедь. И в ней нет попыток вызвать сочувствие. Только голая, неприкрытая правда о том, во что он превратился. В сторожа. В рабочую лошадь. В человека, который боится потерять последнее, что у него есть, — чужую бабушку.

Когда Алексей замолкает, полностью опустошённый, во мне включается чёткий, холодный, натренированный годами управления кризисами механизм. Невролог. Офтальмолог. Контакты. Заведующий. План. Я говорю ровно то, что говорила бы любому другому, кто попал в беду у стен моей больницы — больницы, которую я теперь знаю изнутри, как свои пять пальцев, в которую вложила столько денег и сил, чтобы хоть как-то искупить своё собственное «не успеть».

А потом с языка срывается это «мы».

Я встаю и ухожу, пока не передумала. Пока эта странная, тихая солидарность, возникшая на пепелище наших общих потерь, не испарилась под грузом прошлого.

В кабинете заведующего неврологией я уже другая. Дарья Сергеевна Царёва, попечитель. Говорю убедительно, ссылаюсь на благотворительные программы фонда, на важность случая. Договариваюсь о срочном консилиуме, о полном обследовании, о дальнейшем включении в план высокотехнологичной операции по поводу катаракты. Всё решается за двадцать минут. Деньги и связи правят миром. Горькая ирония, которую мы с ним когда-то поняли с противоположных сторон.

Возвращаюсь в коридор. Он сидит там же, сгорбившись, уставившись в пол. Когда подхожу, он поднимает голову. В его взгляде — ожидание приговора.

— Всё устроено, — говорю я коротко. — Её переведут в палату, проведут все обследования. За операцией на глаза очередь, но сейчас главное не это, главное — её стабилизировать и сделать всё возможное, чтобы она вернулась к обычной жизни с минимальными потерями.

Он молча кивает. Потом поднимается. Кажется, он хочет что-то сказать, но слова застревают.

— Спасибо, — наконец выдавливает он. — Я… я всё оплачу. Сколько скажешь.

— Не надо, — отвечаю я автоматически, его деньги для меня давно перестали быть просто деньгами, они были орудием, потом бременем, а теперь… просто цифры, которые могут принести пользу здесь и сейчас. — Это покрывает программа фонда.

Он снова кивает, отводит взгляд. Неловкость висит между нами плотной завесой.

— Я буду навещать её, — говорю я, чтобы прервать тягостное молчание. — Контролировать процесс. Тебе… тебе нужно будет место в городе, чтобы быть рядом? — вопрос вырывается против моей воли, но логистика есть логистика.

— Нет. Я в Заозёрье. Если нужно будет, на машине доберусь. Не беспокойся.

— Хорошо, — говорю я. — Я свяжусь с тобой завтра, сообщу подробности.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Сделать хоть шаг назад к привычным, безопасным границам.

— Даш.

Его голос останавливает меня. Тихий, но чёткий.

— Да?

— Я… рад, что ты нашла своё дело. Здесь. Это правильно.

Он говорит не о больнице. Он говорит о моём спасении. Так же, как я только что увидела его спасение в колке дров и заботе о старухе.

Я не оборачиваюсь. Просто киваю, понимая, что он видит.

— Я тоже, — тихо говорю в пространство перед собой. — Рада, что ты нашёл своё.

И ухожу. Быстро. Пока не сломалась эта хрупкая, новая конструкция из тихого перемирия и общего горя. Пока не задала себе главный вопрос: а что, если это «мы справимся» — не про одну только Ильиничну?

глава 33

(спустя неделю)

Она пролетает как один спрессованный, лихорадочный день. Я живу на трассе между Заозёрьем и городом. «Буханка» уже привыкла к ежедневному маршруту. Каждый день я захожу в больничную палату, сажусь у кровати Ильиничны. Она молчит, бо́льшую часть времени спит или смотрит в одну точку мутными глазами. Я кормлю её с ложки, когда её руки трясутся. Держу её ладонь — сухую, холодную, всю в морщинках. Говорю ни о чём: про погоду, про то, что сруб уже поставил, теперь нужно крышу поднимать. Она кивает не понимая. Но, кажется, ей просто важно слышать голос.

Даша появляется чётко, как по расписанию. Раз в день. Приходит не с пустыми руками — то с бумагами для врачей, то с какими-то анализами, которые она «ускорила». Мы почти не разговариваем. Обмениваемся парой фраз над головой Ильиничны: «Завтра консилиум», «Офтальмолог свободен в четверг». Она — холодный, эффективный менеджер для спасения. Я молчаливая тень у кровати. Но в этом есть странный, вынужденный ритм. Мы работаем на один результат.

Однажды вечером, Ильинична вдруг хватает меня за рукав, с глазами, полными мольбы.

— Лёшенька, найди моего Витю, привези, сына увидеть хочу, прошу тебя.

Голос у неё слабый, но упрямый. Киваю. Выхожу в коридор, чтобы не дышать на неё. Даша как раз идёт мимо, заканчивая очередной телефонный разговор.

— Надо её сына найти. Привезти, — говорю я, глядя в пол.

— Адрес есть? Телефон?

— Есть.

— Я позвоню.

— Нет, — резко поднимаю голову. — Я сам. Но… пожалуйста, поедем со мной. Чтобы он понял серьёзность.

Она смотрит на меня секунду, потом коротко кивает. Никаких лишних вопросов.

На следующий день мы едем в городскую квартиру Виктора. Я за рулём, она молчит рядом, смотрит в окно. Чувствую её присутствие кожей — тихое, плотное, добавляющее веса каждому моему слову. Виктор открывает дверь — растерянный, немытый, от него несёт вчерашним перегаром. Я не даю ему опомниться.

— Твоя мать в больнице и хочет тебя видеть, у неё инсульт, сейчас уже лучше, но планируется операция. Будешь помогать — приезжай, навещай. Не будешь — я найму сиделку, но ты тогда даже не звони. Выбирай.

Даша стоит позади, чуть в стороне. Молчит. Но её вид — дорогая одежда, прямой взгляд, — работает как молчаливое усиление моих слов. Виктор мнётся, бормочет про работу, но в его глазах читается испуг. В конце концов, он сдаётся. Соглашается.

Наступает день операции.

Я не сплю всю ночь перед ней. Сижу в больничном холле, сжимаю и разжимаю кулаки. Даша появляется на рассвете. Не говорит ничего, просто садится на стул в другом конце зала. Мы ждём молча. Вместе, но раздельно.

Операция длится два часа. Выходит врач, улыбается. «Всё прошло отлично. Зрение вернётся почти полностью». У меня подкашиваются ноги. Отвожу взгляд, чтобы она не видела, как у меня на мгновение всё плывёт перед