Однажды 30 лет спустя - Лия Султан Страница 30

Глава 25

По салону разносится плач бывшей. Мне казалось, она очень сильная, гордая и независимая. Теперь тяжело осознавать, что я — еще один мужчина, который ее сломал.

— Не отключайся, будь на связи.

Поразительно быстро добираюсь до ее дома, и, припарковав машину, вылетаю из нее и бегу к подъезду. Домофон она не открывает, хотя знает, что я уже здесь. Что вашу мать за игры, Жанна? Подъездная дверь открывается и из нее выходят две женщины, Пропустив их, залетаю внутрь и минуя лифт, быстро поднимаюсь на четвертый этаж. Долго нажимаю на звонок, но она не открывает. Стучу кулаком по металлу и срываюсь на крик:

— Жанна, открой!

Слышу в квартире копошение и тихий женский голос. Она все-таки открывает дверь и пропускает меня в прихожую. Отступает, прижимается спиной к стене и обнимает себя руками.

— Ты пришел, — снова плачет она, и когда я подхожу к ней ближе, она отталкивается от стены и обнимает, цепляется за пальто, прижимается к груди. — Спасибо.

— Жанна, что ты с собой делаешь? — отстраняю ее, но все еще сжимаю ладонями предплечья.

— Я не могу без тебя, Игорь. Все эти дни. Я так скучала.

У меня в душе ничего к ней нет, кроме благодарности за два месяца и жалости. А сейчас она упорно накручивает меня, делая чувство вины еще сильнее.

— Я тебе уже все сказал. Очнись, — легонько трясу ее. — Про какие таблетки ты говорила? Что ты молчишь теперь?

Отпускаю ее и иду на кухню. На столе почти опустошенная бутылка дорогого вина и действительно рассыпаны маленькие белые таблетки. Бутылек валяется здесь же. Беру его в руки и читаю название. Снотворное. Прикидываю, что если она на ногах стоит, значит, еще не пила.

— Дура, — бросаю резко. — Где ведро?

Она молчит.

— Блядь не выводи меня, — стиснув зубы, громко цежу через них. — Где нахуй ведро?

— Там, — указывает пальцем на шкафчик под мойкой. Открываю его, достаю мусорную корзину с пустым пакетом внутри. Ладонью сметаю со стола лекарство. Хватаю бутылку и выливаю в раковину оставшуюся жидкость, а потом отправляю стекло в ведро и оно с глухим грохотом ударяется о дно.

— Ты что делаешь, Жанна?

— А что я делаю? — вспыхивает она, опускается на стул и закрывает лицо руками.

— Нормальная баба и вот эта дешевая манипуляция? Я считал тебя умной.

— Я умная, — убрав руки, она поднимает на меня глаза и повышает голос. — Я очень умная. Ты знал, что я закончила школу с отличием и университет с высшим баллом. Я была лучшей на своем курсе. Я пахала как лошадь в “Большой четверке”, чтобы меня заметили и взяли, я выгрызала себе путь наверх только своим умом и способностями. И все для чего? Чтобы мой муж трахнул мою безработную подругу — содержанку, а ты не ушел к парикмахерше?

Я бью кулаком по стене и уже рычу на нее:

— Да не в тебе блядь дело! Не в тебе!

Она вздрагивает, задыхается от слез, а я поворачиваюсь к столешнице, беру первую попавшуюся кружку и открываю кран. Набрав воды, протягиваю ей и приказываю:

— Пей давай!

Дрожащими пальцами она забирает у меня чашку и пьет, стуча зубами по ободку.

Сажусь напротив нее и упираюсь ладонями в поверхность стола. В висках стучит от напряжения и злости. Передо мной женщина, с которой слетел весь ее прежний лоск, и уверенность. Она красива, но я раздражаюсь и злюсь.

— Что так смотришь? — поставив кружку на стол, вскинула на меня вопросительный взгляд. — Не нравлюсь такая? Я ходила к твоей однокласснице, или кто она тебе там.

— Зачем? — насупившись, цежу сквозь зубы, сжимаю кулаки.

— Хотела узнать, на кого ты меня променял. На блеклую моль. Вот, оказывается, что тебя возбуждает.

Я со всей силы ударяю кулаком теперь по столу. Как же все это достало!

— Больше никогда не смей туда ходить. Поняла меня?

— А то что?

— Ты что твою мать думаешь, что я белый и пушистый? Ни хрена. Я не шучу с тобой Жанна. “А то что” ты узнаешь, если еще раз ее побеспокоишь. Не ходи и не донимай ее. Поняла меня?

— Да пошел ты?

— Я уйду, — прорычал. — Но перед этим вобью в твою голову, что то, что между нами было и закончилось, касается только нас. Не вмешивай сюда третьего. Тем более, с ней у меня ничего нет.

— Но ты же ушел от меня к ней! — срывается она.

— Я не к ней ушел, услышь меня твою мать! Я ушел в никуда. Потому что я понял, что мы с тобой разные. Потому что я не могу дать тебе то, что ты хочешь, а ты хочешь любви, заботы, семью, детей. Я не могу тебе этого дать. Потому что я не люблю тебя. Я никогда никого не любил.

Кроме Лизы. Ее я любил тысячу лет тому назад. Но об этом я молчу.

— И меня никто никогда не любил, — съежившись, кутается в вязаный кардиган и опускает голову. Плачет.

— Жанн…

— Я не рассказывала тебе, но меня мама одна воспитывала. Папа ушел, когда мне было пять. Долгое время не приходил ко мне, не забирал. А потом стал бизнесменом, женился, у него родились дети — сын и дочь. Я была подростком, когда наши отношения возобновились. Мама тогда понимала, что мне нужно учиться, а отец мог оплатить мое обучение. Я так хотела ему понравится, — она смахнула слезу ладонью и сердце сжалось за нее. — Я хотела, чтобы он меня полюбил и даже не обижалась за то, что его не было. Он стал привозить меня в свой особняк. Мы с мамой в двушке жили, она учительницей английского в школе работала. А у него хоромы, у моей единокровной сестры большая, отдельная комната с розовыми обоями и кучей игрушек. А у меня ничего этого не было. Я росла в девяностые. Киндер на Новый год и День рождения. Китайская пластмассовая Барби. Я ей так завидовала, ты не представляешь. Смотрела, как она к нему на колени запрыгивает, как он ее обнимает, целует, называет доченькой. А меня он так не ласкал. Так больно было, ты не представляешь.

Она замолкает, а я ничего не могу сказать в ответ.

— Вот так, да, — Жанна убирает растрепанные волосы за спину. — Я хотела, чтобы он мной гордился. Я уже тогда училась на отлично, побеждала в олимпиадах по математике. Я хотела той жизни, которая была у моей сестры. И когда я поступила в “КИМЭП”