Лишние люди - Альбина Равилевна Нурисламова Страница 26

Вечерело, погода испортилась. Небо налилось свинцом, стало темно, дождь припустил. Люди разбежались по домам, прячась от ненастья, и Гриша тоже спешил под крышу, не оглядывался.

Лиза увидела, что возле калитки его ждут одноклассники, человек десять. Никогда не таилась, не пряталась, не выслеживала никого, но что-то изнутри словно шептало, подсказывало: спрячься, посмотри, что будет дальше.

Все-таки, несмотря на доверчивость и наивность, Лиза часто спрашивала себя, почему все стали столь добры к ней? Грыз, подтачивал крошечный червячок сомнения: неспроста это, неспроста.

Думать о людях плохо Лиза не умела и учиться этому не желала, потому и гнала тяжелые мысли прочь, но в тот день решила развеять сомнения.

Ругая себя, прокралась во двор, никем не замеченная, встала под окнами.

И все услышала – и гадкий план, и то, как ее драгоценный, замечательный Гриша с ним соглашается.

Спроси кто Лизу, что она почувствовала в тот момент, не сумела бы ответить. Небо упало на землю. Твердь под ногами обернулась зыбучим песком. Белое стало черным.

Сама не понимая, зачем так поступает, Лиза подошла к входной двери. Там, на крыльце, стояла обувь ребят – туфли, кроссовки, тапочки на плоской подошве, ботинки. Рядом стояло большое пустое ведро.

Хотела ли Лиза распахнуть дверь, зайти, сказать, что все слышала и знает, что ничего у них не выйдет? Собиралась ли пристыдить Гришу, бросить ему в лицо горькие слова?

Потом Лиза не могла вспомнить, желала ли она этого, а если да, то почему передумала. Во всяком случае, входить в дом девушка не стала. Двигаясь методично и быстро, как машина, собрала обувь и засунула в ведро. После направилась к деревянному нужнику, стоявшему в углу двора, и вывалила всю кучу в дыру.

Обувь тонула в зловонной жиже, а Лиза, бросив ведро, шла прочь.

Дальнейшие события выпали из ее памяти. Она не знала, заметили ли ее заговорщики, когда они обнаружили пропажу обуви, как добирались по домам босиком, под дождем.

Придя домой, Лиза потеряла сознание. Перепуганные родители вызвали скорую, девушку увезли в больницу. Пробыла она там больше месяца. Слухи в городе ходили разные: одни говорили, случился паралич лицевого нерва, другие утверждали, что у Лизы экзема или что-то вроде того. В одном все сходились: несчастная не могла говорить три недели.

А когда заговорила, то сказала родителям, что учиться в школе не будет. И жить в городке не будет тоже. Поэтому, когда Лиза выписалась из больницы, семья переехала.

Позже Гриша узнал, что Лиза не вернулась за школьную парту, поступила в медицинское училище. Больше не знал о ней ничего: как расстались в тот черный день возле ее дома, так он и не видел Лизу до сегодняшнего дня.

Выходит, она потом и в институт поступила, как собиралась, и даже профессором медицины стала. И замуж, судя по всему, вышла, и, наверное, этот Ласточкин – достойный, хороший человек, раз Лиза после всего, что ей довелось пережить, смогла ему довериться.

Глядя на Лизу, постаревший Гриша мучительно гадал: простила ли она? Можно ли такое простить? Он сам бы точно не смог.

Видя перед собой ее, гордую, прекрасную, добившуюся всего, о чем мечтала, вопреки удару судьбы, вопреки жестокости людей, Потапов думал, что сам-то себя он так и не простил. Оттого и жизнь вышла такая неудалая, что с подлости началась, с предательства.

Проживая один за другим все эти годы, Григорий Кузьмич не забывал Лизу, она всегда жила в потайном уголке его души, даже когда он старался вытравить ее, выскрести, стереть, вырвать с корнем.

Не забывал и, наверное, все еще любил. Как умел, так и любил: коряво, нелепо, трусливо. Женившись на другой, обманывая ее и себя.

– Вы не волнуйтесь, Григорий Кузьмич, – спокойно сказала Лиза, отходя от его койки, переключаясь на другого пациента, – вылечим мы вас. Сделаю, что смогу.

Никто, кроме них двоих, не понял скрытого смысла этой фразы. Доктор Ласточкина успокаивала его, негодяя, мол, не переживай, нет у меня умысла отомстить, спасу, как и всех остальных спасаю.

Лиза отвернулась и отошла. А Григорий понял, что ни капельки не боится за жизнь свою, не стоит она того, чтобы за нее держаться. Только вряд ли ему будет позволено уйти: так и будет скрипеть, мучиться остаток дней.

Всё то время, которое выкроит для него у смерти доктор Ласточкина.

Всех перехитрила

Валентину Александровну, тетю Валю, мамину двоюродную сестру, я не любила. Каждый раз, когда она приходила в гости, я старалась под любым предлогом уйти в другую комнату, сказаться больной, загруженной делами или учебой, только бы не пересекаться с ней.

Наверное, плохо так говорить, все-таки родственница, но она казалась мне на редкость противной женщиной, и я не могла взять в толк, зачем мама с ней общается, неужели не видит, не замечает, насколько тетя Валя завистливая, хитрая и неумная?

Язык у тети Вали был поганый, даже похвалы и комплименты всегда звучали обидно и зло.

– Ларочка, – тянула она, брала мою маму за руки, проникновенно глядя ей в глаза, – отлично выглядишь, похудела! А то в прошлый раз, я уж не стала говорить, но ты сильно раздалась. Я удивилась, внимание обратила. Думаю, может, щитовидка? Сейчас прямо другой человек.

– Люблю у вас бывать. Некоторые люди заморачиваются насчет чистоты, порядка, ни сесть у них никуда ни встать. А у вас так мило, естественно, ну и что, если пыль или вещи разбросаны? Зато по-простому, уютно.

– Этот пирог, конечно, совершенно по-другому нужно печь, и тесто должно быть тонкое. Но ты же старалась, Ларочка! И зато сэкономила на начинке, а знаешь, как говорят? Сэкономил, считай, заработал!

– Слышала, Павла повысили в должности! Надо же, молодец, никогда бы не подумала, что его могут повысить. А зарплата какая? Нет, я имела в виду после повышения? Ах, это после? Ничего, дорогая, не отчаивайся, справитесь как-то, бывает, что и хуже вас люди живут.

И все прочее в том же духе. Мне кажется, мама чувствовала себя оплеванной, общаясь с Валентиной Александровной, но отказаться от ее визитов почему-то не решалась.

После ухода тети Вали всегда хотелось проветрить комнаты. Не потому, что от нее дурно пахло, но казалось, что в помещении повисает что-то тяжелое, свинцовое, и это «что-то» хотелось изгнать.

Закрыв за нею дверь, мама глотала таблетки от головной боли, а я выбрасывала все сладости, которые