Измена. На бис! - Ася Вернадская Страница 24

Он не шелохнулся. Только его пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались.

— Адочка, — его голос прозвучал устало, как у человека, который в сотый раз слышит детскую страшилку. — Ты себя накрутила. После истории с той балериной… Сеня тебя любит. И я очень хочу верить, что Лика любит меня. Ревность — плохая подруга.

Он говорил так убедительно, так по-отцовски разумно, что на секунду я и сама усомнилась. А вдруг? Вдруг это галлюцинация на нервной почве? Но в моей сумке лежало безжалостное, неопровержимое доказательство.

— Это не ревность, пап. Это правда.

— Ада, хватит. Не заставляй меня в это верить. Или что, у тебя есть доказательства?

Моя рука потянулась к сумке. Сейчас. Сейчас его мир рухнет, так же как вчера рухнул мой.

Я наконец выудила телефон. Пальцы не слушались, я едва могла попасть по иконке галереи.

— Вот. Смотри, — я почти швырнула смартфон на мрамор стола. Он со скользящим звуком остановился перед её чашкой.

Папа помедлил. Потом нехотя, будто против собственной воли, взял телефон. Поднёс поближе к глазам.

И тут наступил конец света.

Я видела, как его взгляд, сначала рассеянный, скользнул по экрану и остановился. Как зрачки резко сузились от шока, а потом расширились, вбирая в себя весь этот кошмар. Цвет сходил с его лица медленно, будто кто-то вытягивал из него жизнь по капле. Со лба, со щёк, с губ. Его рука, держащая телефон, слегка задрожала.

Он отодвинул телефон. Резким движением, как будто это было самое мерзкое, что он держал в своей жизни. Потом опустил взгляд на свои собственные, скрюченные артритом пальцы, сложенные перед собой на столе. Он смотрел на них, словно видел впервые.

— Папочка… прости, — прошептала я. — Прости, что я… что мне пришлось…

Он поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни отчаяния. Там была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой утонуло всё, что составляло его мир.

— Лика… И Арсений…

Мы сидели, раздавленные тишиной. Её разрывали только тихий свист джаз-флейты из колонок и смех какой-то пары у стойки бара. Их счастье было таким чужим, таким непозволительным сейчас.

Он снова посмотрел в окно, на падающий снег.

— Я… я знал, — сказал он практически без звука, так что я не сразу поняла, не почудилось ли мне.

В ушах зазвенело. Сердце упало куда-то в бездну.

— Что?.. — вырвалось у меня.

Глава 26

— Пап, что значит «знал»?

Он поворачивает голову медленно. Будто шея перестала его слушаться. Глаза пустые.

— Нет, не то, что они спят. Я просто чувствовал. В последнее время она стала другая. Отстранённая. Смотрит сквозь меня. Думал, может, депрессия какая. Кризис какой. — Он горько усмехнулся. — Кризис, блядь, среднего возраста. У неё. С моим зятем.

Я беру его за руку.

— Папочка… прости. Мне так жаль, что я…

— Не извиняйся. — Перебивает жёстко, почти зло. — Ты здесь ни при чём. Это я. Я привёл её в дом. Я поверил ей. Я тебя не уберёг.

— Пап, перестань…

— Ты права, поздно раскаиваться. — Он сжимает мои пальцы с неожиданной силой. Больно. Хорошо. Заслуженно. — Что будешь делать?

— Я уже сделала. Была у юриста. Подаю на развод.

— Ты уверена? — и сам же ответил на свой вопрос. — Хотя да, конечно уверена. Прости.

Мы сидим в тишине. Из динамиков заиграло что-то старое, я узнала эту песню — «Summertime».

Тут раздаётся звонок моего телефона. «Николай Сергеевич».

— Ариадна, — без приветствия начал юрист. — Извините за беспокойство. Нужно уже завтра запускать процесс. Какие вы можете мне предоставить документы?

— Свидетельство о браке. Паспорт. Документы на квартиру…

О чёрт, все документы, кроме паспорта, остались в старой квартире.

— Отлично. — Слышу, как он что-то записывает на том конце. — Мне нужны копии. Ещё справка о доходах, но это не срочно. Сможете сегодня скинуть?

Пауза. Совсем короткая. Я уже открываю рот сказать «да», но он продолжает.

— Ариадна. Если Арсений узнает, что мы запустили процесс, раньше чем вы заберёте оригиналы… — Он делает паузу. — Документы имеют свойство теряться. Гореть в пожаре. Намокать в воде. Всё, конечно, можно восстановить, но это время. Недели. А время сейчас играет против нас.

— Я… да. Я сейчас поеду домой, отсканирую.

— Хорошо. Буду ждать.

Отключается. Без «до свидания», без «удачи». Деловой какой. И за это я ему благодарна. Слова «всё будет хорошо» сейчас звучали бы как насмешка.

— Я поеду с тобой, — говорит папа, когда я встаю. — Не хочу, чтобы ты там одна с ним была.

— Он на работе. Я быстро. Сама справлюсь.

Папа спорить не стал. Только кивает снова. Он выглядит сломленным. Постарел на десять лет за один час.

На улице зимний воздух врывается в лёгкие, и только тогда я понимаю, что внутри кафе вообще не дышала. Наконец-то можно.

Такси вызываю через приложение. Водитель — мужчина лет пятидесяти, в ушах гарнитура, на панели — иконка Николая Чудотворца. Называю адрес, он кивает, вливается в поток.

— Пробки, — говорит в пространство. — Вечер, сама понимаешь. Ехать будем полчаса минимум.

Киваю. Смотрю в запотевшее окно. Питер. Серые стены, грязный снег, люди в чёрном бегут по переходам. Совсем скоро мне придётся зайти в квартиру, где совсем недавно я так была счастлива.

Только бы не пришёл. Только бы задержался на работе. Дай мне двадцать минут, Господи, просто двадцать минут.

Водитель что-то говорит про погоду, про прошлогодний снегопад. Я соглашаюсь. Не слушаю.

Дом встречает привычной тишиной подъезда. Пахнет чьей-то жареной рыбой. Ну почему всегда этот запах самый въедливый? Терпеть его не могу.

Ключ в замке легко поворачивается. Дверь открывается.

Я стараюсь делать всё быстро. Не думать. Не чувствовать. Забрать документы и уйти.

Скидываю пальто прямо на пол. Пусть валяется, нет времени. Прохожу в кабинет.

Сейф спрятан за репродукцией Кандинского. Арсений говорил, так эстетичнее. Сдвигаю картину в сторону, она на специальных петлях, как дверца.

Набираю код. Дата нашей первой встречи. Двадцать третье марта.

Пальцы дрожат, волнуюсь. Не с первого раза попадаю по нужным цифрам. Но вот он, заветный щелчок. Тяжёлая дверца открывается.

Внутри — ровные стопки документов. Его паспорт, загранпаспорт, диплом МГИМО в твёрдой обложке, договоры с галереями. Мои документы с краю, прижаты