Соткана солью - Полина Раевская Страница 23

– Слушай, я понимаю, это не дело: и побег этот его, и… поведение в целом. Я с ним поговорю, просто сейчас… – начал было Долгов оправдывать сыночку, но я жестом останавливаю.

– Где он был? – оборвав смех, грубо смахиваю слезы. Не хватало еще, чтобы Сереженька меня утешал.

– В компьютерном клубе.

– Чудесно, – хмыкаю и не в силах держать даже эту, пошедшую глубокими трещинами, маску, заканчиваю разговор. – Ладно, везите подарок Насте и ни о чем не беспокойтесь, а я пойду…

Разворачиваюсь, чтобы скрыться в кабинете и дать волю своей боли, но Долгов перехватывает меня.

– Лар, я понимаю, это пиздец, – осторожно удерживает он меня за плечи и заглядывает в глаза. Я же смотрю в это чужое лицо, и вдруг понимаю, что по отношению к нему не осталось ничего.

– Не понимаешь, Сережа, – шепчу, едва шевеля дрожащими губами. Слезы быстрыми дорожками бегут по опухшему лицу, но мне уже все равно. – Тебя никогда не наказывали и не меняли на получше, когда ты становился неудобным.

– Он просто подросток-максималист, – пытается Долгов успокоить меня, но это так нелепо.

– Нет, – качаю головой с мертвой усмешкой на губах. – Он просто сын своего отца.

У Долгова меняется лицо, но, как ни странно, он не сдается в своих попытках оказать мне поддержку.

– Ты же знаешь, что это не так. Просто ему нужно время. Он успокоится, и все будет хорошо. Вот увидишь. Принял же Настю…

Я хмыкаю. В этом-то, собственно, и вся соль. Папу и любые его косяки мы принимаем, а стоит только маме неправильно дыхнуть – наказываем. Как хорошая мать я, наверное, должна смириться с этим, но у меня не получается.

Глава 16

Ночь проходит под грифом “безразличие”. Я сижу на полу в холле, прислонившись к стене, смотрю на поле Огоньков и чувствую тотальное опустошение. Только слезы все текут и текут степенными дорожками по щекам.

О чем они? Я уж и сама не знаю. Вина, обида, возмущение – все выгорело сразу. Осталось лишь мутное, колкое и немногое ироничное на дне, когда оглядываешься назад и осознаешь себя тем усатым Родионом – Рудольфом, у которого жизнь как-то так по-дурацки прошла. И вроде бы, как у всех, но совершенно бессмысленно.

Чет все пыжилась-пыжилась, всю себя направо-налево раздарила, а в итоге сижу тут одна-одинешенька и сопли на кулак наматываю. Зато тот же Долгов столько в этой жизни дерьма навертел, столько согрешил, но счастливый вон. Цветет и пахнет.

Не то, чтобы я ему зла желала. Отнюдь. Просто задумываюсь об устройстве этого мира: бумерангах всяких, справедливости, морали, добре…

Может и нет ничего этого? Может, кто похитрее, да предприимчивее специально придумали все эти рамки, чтобы на дурачках, вроде меня, ездить?

Нет, я, конечно, тоже не без греха и червоточин. Было бы смешно с моим бэкграундом корчить вдруг мадам в белом пальто, но для своих детей вывернуться наизнанку, наступить себе на горло и сломать его с хрустом – казалось вполне нормальным делом, даже обязательным. А в итоге что? Папа – молодец, а мама – убери руки.

И нет, я не требую медаль за свое материнство, не бью себя в грудь. Понимаю, что у Дениса переходный возраст, и мнение окружающих, вся эта репутационно-кастовая ерунда крайне важна, понимаю, что наш с Долговым грязный, в высшей степени некрасивый развод и сопутствующие события очень сильно подорвали сыну психику, отсюда и реакция на малейшее колебание в устоявшейся жизни, и уверенности в единственном оплоте спокойствия – маме. Но одно дело вспылить: обвинить не бог весь в чем, игнорировать, сбежать из дома, а другое – прицельно, с особой жестокостью наказать, ударив по-больному и обесценив меня, как мать.

Я ведь знаю, что Денис специально позвонил отцу, специально сказал про этот чертов подарок Насте, который наверняка вместе с подарками для всех остальных выбирала Оля, но сам факт!

Ему хотелось уколоть и показать мне, что меня можно заменить, если я не буду удобной.

Надо признать, действенный способ. В первое мгновение меня охватил привычный страх – вновь потерять, не удержать, вновь оказаться недостаточно хорошей, вновь испытать это невыносимое чувство собственной неполноценности. Моя готовность помириться с сыном, как всегда, не знала границ. А потом, когда дверь за ним с Долговым захлопнулась, и на подъездной дорожке затих мягкий шорох шин, пришло понимание, что я вновь на те же грабли. И такая усталость накатила, что стало вдруг совершенно все равно, будет ли Денису у отца лучше – хуже, виновата ли я – не виновата, хорошая мать – плохая, правильно, что отпустила – неправильно…

Плевать! Надоело все. Просто надоело!

Возможно, во мне говорит обида и, услышав кто-то со стороны, осудил бы за такое. Но кто-то со стороны вряд ли знает, каково это всегда быть любящим, но никогда любимым. Каково строить мечты, планы, нанизывая на тонкую нить бусины из сплошных “если”, чтобы по итогу завязать их на собственном горле.

Поэтому к черту! К черту все и всех!

С этими мыслями выключаю разрывающийся телефон. Кому там и что нужно, мне совершенно не интересно. Все, чего я хочу – это хотя бы на восемь часов выпилиться из этого мира.

После двух рюмок коньяка у меня это получается с блеском. Вымотанная отрубаюсь под утро сразу же, стоит только коснуться головой подушки, и сплю сном младенца.

Как оказалось, недолго. Ближе к обеду, перепробовав все мыслимые и немыслимые способы, Монастырская попадает на территорию дома и будит меня отборнейшим матом.

– Ну, ты даешь, конечно! Напугала нас с Ольгой, она уже готова была вылетать. Всю ночь тебе звонила, вся извелась, с утра пораньше меня подняла. И вот я тут кружу, никак вашу охрану умаслить не могу. Но потом Оля им позвонила, предоставила по факсу все документы – такой дурдом! Я говорю им, что могло что-то случиться, а им хоть бы хны…

– Ну, правильно. Это вы с ничего панику развели, уже и поспать нельзя, – хриплю в попытках продрать заплывшие от слез глаза и иду в ванную.

– Ага, с ничего! То-то у тебя видок – краше в гроб кладут. Позвони, кстати, Оле. Она там бедная места себе не находит, что ты, да как ты…

– Позвоню. Иди кофе пока приготовь, – бросаю раздраженно и прежде, чем Надя успевает возмутиться, захлопываю дверь.

Мне, конечно, отрадно, что обо мне беспокоятся, но все же создавать столько шума на ровном месте – пожалуй, чересчур. Я пережила достаточно