Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш Страница 21

на клочья остатки сказки. История развалилась сразу, как только её объявили законченной: предметы лежали на столе, но уже никому не хотелось их трогать. В избе стало слишком жарко для слов. Воздух гудел от смеха, от перебранок, от чужих локтей и коленей. Скованность исчезла, ужас и усталость уходящего дня канули в дымке новых событий. И сейчас время было развлекаться.

— Хватит языками молоть, — сказала девка у печи, сползая с лавки. — Встанем, а то задницы примерзнут.

— Да она у тебя и так крепкая, что ледяная, — отозвались из угла.

Лавки заскрипели, кто-то наступил кому-то на ногу, кто-то ругнулся, но без злости. Народ поднялся, сбился в кучу — тесную, живую, шумную.

— В «цепь» давайте, — предложил кто-то. — Самое то, чтоб согреться.

Встали плечом к плечу, сцепили руки. Ладони были тёплые, чужие, влажные от взвара и смеха. Крада оказалась в середине, почувствовала, как слева чья-то ладонь сжала сильнее, чем нужно, а справа — дрогнула.

Против неё вышел Лесь. Он скинул полушубок, остался в грубой, залатанной на локтях рубахе. Мышцы на его предплечьях бугрились при свете лучины. Он окинул цепь взглядом, задержался на Краде на долю лишнего мгновения — и, будто нарочно, шагнул вперёд именно в её сторону. Запахло тёплым потом, дымом и чем-то острым, молодым — азартом и вызовом.

— Не удержишь, — сказал Лесь негромко, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

— Не беги, — ответила она так же тихо, чувствуя, как ладони соседей по цепи сжимаются чуть сильнее. Все замерли в предвкушении.

Он рванулся. Она устояла — не силой, а упрямством. Его ладонь соскользнула, он качнулся, потянул её за собой, и они оба рухнули на лавку, под общий гомон.

— Ох ты… — выдохнул он, слишком близко.

— Вставай, — сказала она. — Ты тяжёлый. Чего опять улёгся?

Он усмехнулся, но поднялся. И вдруг, сам не зная зачем, бросил:

— Ты всегда такая?

— Какая? — спросила она.

— Не знаю, — честно сказал он. — Поперёк.

И в этот момент дверь рвануло. Она вывернулась внутрь с оглушительным треском рвущейся древесины и льда. В проёме, осыпаясь снежной пылью, возник сгусток ярости и боли, словно само исчадие бури. В глазах, этих янтарных, слишком человеческих глазах, бушевала такая мука и такая ревность, что кровь стыла в жилах.

Волег ринулся низко, сбивая со скамейки глиняную посуду. Прямо на Леся.

Тася вскрикнула. Дрон отпрыгнул, опрокинув лавку. Лесь, застигнутый врасплох, вскинул руки. Когти впились в поднятую для защиты руку, с хрустом разрывая ткань рубахи и кожу под ней. Мощные крылья хлестнули его по лицу, слепя и оглушая. Это не было нападение хищника на добычу, а яростная, бессильная трёпка, полная отчаяния того, кто может выразить себя только когтями и клювом.

— Да что же это! — заорал кто-то.

— Отгоните!

Но никто не решался подойти к вихрю из перьев, боли и ярости.

Лесь закрылся руками, отшатнулся, упал на колено.

— Убери его! — крикнули опять.

Крада, побледнев, вскочила.

— Волег! — её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал как хлопок бича. — Хватит!

Имя, вырвавшееся наружу, заставило птицу вздрогнуть. Она замерла, всё ещё вцепившись в руку Леся, и повернула голову. Взгляд её, полный человеческой муки, встретился со взглядом Крады. В нём был и укор, и мольба, и бесконечная усталость. Затем когти разжались. Волег, полоснув клювом по щеке Леся, отскочил на матицу под потолком, уселся, не сводя горящих глаз с парня.

Крада стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Будто тонкая, ледяная игла вонзилась меж лопаток. Лесь медленно выпрямился, глядя то на кречета, то на Краду. На щеке сочилась кровью алая полоска, но в глазах был не страх, а медленное, холодное озарение. Он понял всё. Не детали, но суть.

— Так-так… — выдохнул, прижимая ладонь к разодранной коже. — Он… — Лесь замолчал.

Девушка подошла, отстранила его окровавленную руку.

— Да, — сказала она спокойно. — Он.

И в этом «он» было больше, чем объяснение.

Крада порвала подол дарённого сарафана, чтобы перевязать рану. Вытерла кровь на щеке, заставила скинуть рубаху. Лесь не сопротивлялся. Он смотрел, как её пальцы, уверенные и быстрые, касаются его кожи. Позволил ей затянуть узел, но не отпустил её руку сразу. В избе все молчали, смотрели то на кречета, то на этих двоих.

Волег всё ещё сидел под потолком, огромный, тёмный, сжимающий мир в когтях.

— Ну что ты, — сказала Крада негромко. — Не враг он нам.

Кречет не ответил. Только отвернулся — и это было хуже любого крика.

— Волег не всегда… — обратилась она к остальным, но запнулась.

— Ведет себя как сторожевой пес? — договорил Лесь. Он вдруг усмехнулся одними уголками губ. — Ты придержи его, а то если вторая рубаха у меня найдется, то лица запасного нет.

Он тронул кончиками пальцев уже переставшую кровить царапину.

Кто-то нервно засмеялся. Напряжение чуть спало, но не исчезло. Оно повисло в воздухе, как дым после выстрела.

Тася первая опомнилась. Она резко встряхнула головой, будто сбрасывая с себя морок, и хлопнула в ладоши — громко, по-хозяйски.

— Ну чего уставились? Игра кончилась. Всем по местам. Дрон, подними лавку. Ты, — она ткнула пальцем в младшего парнишку, — снеси-ка нам ещё дров. А то в избе, гляжу, не только играть, но и дышать скоро нечем будет.

Засуетились. Загремели упавшие кружки, заскрипела приподнятая лавка. Но краем глаза все поглядывали то на Краду, то на Леся, то в тень под потолком.

Крада помогла перевязать Лесю руку — он молча кивнул, избегая её взгляда, — собрала свою котомку и вышла, не прощаясь. Слова тут были лишними.

— Не иди за мной, — в сердцах кинула через плечо крылатой большой тени, скользящей по насту. — Я до завтра на тебя злая.

Изба Людвы встретила спящей темнотой и тяжёлым дыханием печи. Крада, скинув валенки, на ощупь пробралась к своему углу за занавеской. Сарафан теперь отдавал дымом и чужим потом. Она сбросила его, залезла под грубое шерстяное одеяло и уткнулась лицом в подушку, набитую сеном. Усталость накрыла её тяжёлой, тёплой волной. Мысли расплылись, превратившись в обрывки образов: золотистые глаза кречета, полные муки… кровь на щеке Леся… насмешливый взгляд Таси… веретёнце, холодное в пальцах…

Она уже проваливалась в глубокую чёрную яму сна, когда сквозь дремоту почувствовала движение. Кто-то осторожно,