Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова Страница 16

Мне нужно перестать быть зверем.

Мысль приходит холодная, чужая, но неумолимо логичная. Что они хотят видеть? Испуганную, сломленную женщину, которую можно кормить снотворным и держать в четырёх стенах, пока её ценность, как залога не иссякнет.

А если я перестану быть ею?

Если я стану спокойной. Покорной. Если я буду молча есть их бурду, молча сидеть на кровати, молча смотреть в стену. Если я превращусь в удобный, предсказуемый предмет мебели, который не доставляет хлопот... Их бдительность притупится. Они расслабятся. А расслабленная охрана всегда, всегда совершает ошибки.

Вера в побег — роскошь, на которую у меня сейчас нет сил. Но вера в то, что я могу заставить их ошибиться... В этом есть холодный, острый, как лезвие, смысл.

Я подхожу к валяющемуся на полу подносу, подбираю его, как могу, собираю скользкую кашу с пола, ставлю это обратно на тумбочку. Иду в ванную, беру туалетную бумагу и убираю следы своей ярости.

Затем возвращаюсь на кровать, усаживаюсь поудобнее, складываю руки на коленях. И просто жду.

Я не знаю, сколько времени проходит, наконец, снаружи слышатся шаги. Те же самые, тяжёлые и неторопливые. Ключ поворачивается в замке, и снова входит она. Та же санитарка. Её взгляд сразу падает грязный поднос, стоящий на тумбочке. Женщина молча ставит на тумбочку новый поднос с такой же серой кашей и стакан с мутной водой. Забирает старый.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос звучит тихо, немного хрипло от непривычки, но абсолютно ровно: без вызова, без мольбы, просто констатация.

Она снова замирает на секунду. Впервые пристально, изучающе смотрит на меня. Она ждала истерики, слёз, новых требований. А получила... вежливость.

— Можно мне, пожалуйста, зубную пасту и щётку? — спрашиваю я тем же спокойным, почти бытовым тоном, каким можно попросить передать соль.

Санитарка ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит, снова запирая дверь.

Я не двигаюсь. Не позволяю себе даже намёка на разочарование. Просто жду.

Проходит, может, час, может два. Временные ориентиры здесь стёрты. Но когда дверь открывается снова, в руках у неё маленький, самый дешёвый набор: зубная щётка в целлофане и тюбик пасты.

Она кладёт его на тумбочку.

— Спасибо, — снова говорю я, глядя прямо перед собой, не на неё.

На этот раз она не просто уходит. Она стоит в дверном проёме несколько секунд, её тяжёлый взгляд ощущается на моей коже.

— Ведёшь себя умно, — наконец, произносит она своим безжизненным голосом. — Так и продолжай. И тебе будет спокойнее.

И уходит. Щелчок замка звучит громче, чем обычно.

Только когда звук её шагов окончательно затихает в коридоре, я позволяю себе медленно, очень медленно выдохнуть. Мурашки бегут по спине. Это сработало. Всего пара слов, простая просьба, поданная правильно. Я получила не просто зубную щётку. Я получила первую, крошечную уступку. Признание того, что я не просто животное, а нечто, с чем можно иметь дело.

Я поднимаюсь, подхожу к тумбочке и беру тюбик. Рука чуть дрожит от сдерживаемого напряжения. Я откручиваю крышечку. Внутри — стандартная белая паста. Никаких записок, никаких тайных посланий. Я почти смеюсь сама над собой. Конечно. Это не кино.

Но это и не важно. Важен сам факт.

Я кладу щётку обратно и возвращаюсь на кровать. Моё сердце бьётся ровно и холодно. Это не надежда. Это — расчёт.

Они начнут воспринимать меня по-другому. Теперь нужно ждать. Ждать и быть идеальной, скучной, предсказуемой. Ждать, пока их бдительность не ослабнет настолько, что они совершат ошибку.

А когда они её совершат... я буду готова.

глава 17

Коньяк не берёт. Водка тоже. Почти приконченная бутылка виски оставляет горькое послевкусие, которое не может перебить главного — вкуса пепла. Пепла от сгоревшей жизни.

Мразь! Подонок! Тварь...

Из всех поступков, которые можно было сделать, чтобы начать путь к возвращению бывшей, я выбрал самый фатальный. Он был сразу обречён на провал, но разве я об этом думал, когда представлял её в своём доме, связанную со мной обязательством по договору и не имеющей права расторгнуть договорённости. Я планировал плавно завоёвывать её расположение, а когда почувствую ответные чувства, быстро закончить штурмом.

Сколько раз представлял упрямые глаза Дашки в сантиметрах от моих, и момент, когда она моргнёт и подарит мне свои губы. Аж ноет под сердцем. Дебил. Кусок идиота. Таких, как я надо сразу казнить, без права на жизнь. Я только всё порчу.

Сижу на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрю на хаос из осколков, который я устроил в пьяном угаре. Разбил всё, что только мог, на полу в кухне вообще некуда ступить, одни осколки, в баре ничего не осталось: что-то во мне, но бо́льшая часть на полу, воздух пропитан алкоголем и смертельным отчаянием.

Ничто не может затопить тот огонь, что горит внутри. Однозначный огонь вины и моего бессилия.

В кармане лежит телефон. На нём голосовое сообщение, которое я не могу заставить себя удалить.

Голос врача из клиники, холодный и профессиональный:

«Алексей Николаевич, вынуждены сообщить... внезапное осложнение... тромбоэмболия... спасти не удалось...»

Они не смогли дозвониться Дашке, поэтому этот удар пришёлся на меня. Поделом. Я думал, что помогу, дам денег на операцию, её мама станет здорова... И здесь всё сломал. Нет, я понимаю, что не бог, и оторвавшийся тромб это не моя вина, но... Если бы я в это не влез, возможно всё пошло бы по-другому. Абсолютно по-другому.

Это случилось три дня назад. Три дня я живу с этим. Организовал похороны. Стоял у свежей могилы один. Как вор. Как убийца.

А она... Где-то там. У Серого. В какой-то дыре, о которой я не знаю. Думает, что её мама жива. Ненавидит меня за то, что её не дают позвонить. И я не могу ей ничего сказать. Не могу найти её. Все мои попытки выйти на след — ноль. Серый хорошо её спрятал. Лучше, чем я думал.

Мой старый контакт, «запасной план», на который я так надеялся, перестал отвечать. Испугался. Кто б не испугался Серого?

Я остался один. Совсем один.

Поднимаюсь с пола, подхожу к окну. Город внизу живёт своей жизнью. Где-то в нём — она. Моя бывшая жена. Та, что оставила в