Измена. На бис! - Ася Вернадская Страница 14

«Что это за идиотская игра? Удали немедленно. Я не шучу.»

Ни шока. Ни ракаяния. Ни «боже, что я наделал». Просто приказ. Удали улику.

Катя, смотревшая через плечо, тихо, злорадно рассмеялась.

— Ну вот и всё. Всё, что нужно знать. Он не сожалеет о содеянном. Он сожалеет, что остались доказательства. Запомни это, Ада. И никогда не забывай.

Я смотрела на эти слова. «Удали немедленно». И не стала удалять фото. Вместо этого я открыла галерею, нашла ещё одно — с общим планом, где было видно и синяк, и моё лицо, искажённое болью и слезами. И отправила его. Вслед за ним — голосовое. «Вот…Вот, смотри. Полюбуйся. Это твоя работа. Ты счастлив? Ты доказал, что сильнее? Я не буду это удалять. Никогда. И если ты…если ты ещё раз пришлёшь цветы, или кто-то от тебя придёт, или просто напишешь мне…я…я не знаю, что сделаю. У меня хватит сил, чтобы эти фото увидели все. Оставь меня. Пожалуйста. Просто оставь в покое.». Я отключила запись и отправила. Катя смотрела на меня, её рот был приоткрыт. А на экране снова замигало троеточие. «Арсений печатает…» И тут же в комнате зазвонил мой стационарный телефон, проводной, который я не слышала с момента переезда. Арс один из немногих знал этот номер. Не на мобильный, видимо, догадывался, что я запишу разговор. Он звонил сюда.

Глава 15

Телефон звонил. Не переставая. Дребезжащий старенький аппарат на тумбочке, который мы с Катей хотели выкинуть ещё, когда жили в этой квартире вместе. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на телефон, словно он был источником всех моих бед.

— Не бери, — прошипела Катя, затягиваясь сигаретой у окна. — Это он. Чувствую. Псих на проводе.

— А если это не он, — пробормотала я, не отрывая взгляда от телефона.

— Тогда тем более не бери.

Но я всё же подняла трубку.

— Адусь? Это ты? Почему мобильный не берёшь? Я уже десять раз звонил! — тревожно заговорил папа.

— Пап… я… — не знала, с чего начать.

— Арсений мне только что звонил. Всё рассказал.

Конечно, рассказал. Уверена, что так, как удобно ему.

— Сказал, что вы поссорились. Что он… допустил ошибку. В порыве чувств. Он в отчаянии, Ада. Рвёт на себе волосы. Уверяет, что любит тебя больше жизни.

Я зажмурилась. Картинка всплыла сама: Арсений у себя в кабинете, с идеально уложенными волосами, с бокалом виски. Говорит папе мягким, убедительным голосом. Именно так когда-то он завоевал моё доверие. В лесу он со мной разговаривал совсем по-другому.

— Это не ошибка, папа. И не ссора. Он… — я замолчала, не зная, как объяснить.

— Дочка, я всё понимаю, — перебил меня папа. — Мужчины мы, горячие. Иногда перегибаем палку. Особенно когда ревность мучает. Он же сказал — ты ему какую-то серёжку предъявила, усомнилась в нём… Он сгоряча. Не контролировал себя.

«Сгоряча», — повторила я про себя. Словно этим можно было оправдать его поступок. Словно можно было стереть из памяти его руки, боль, запах его пота, смешанный с моим страхом.

— У меня всё тело в синяках, папа, — сказала я, глядя на своё запястье. — Он…

— Он в сердцах! — папа почти крикнул, и я услышала, как он стучит кулаком по столу. — Он не хотел тебе зла, ты сама понимаешь! Он же не какой-то маньяк, он — Арсений. Твой муж. Тот, кто тебя на руках носил! Кто квартиру вам купил, кто о тебе заботился! Разве можно из-за одного тестостеронового всплеска всё рушить?

Глаза наполнились предательской влагой. От бессилия. Мой отец, единственный человек, который должен был встать стеной, сейчас оправдывал того, кто сломал его дочь. Тестостероновый всплеск. Так он это называет.

— Он прислал цветы, — продолжал папа, но уже мягче. — Он извиняется. Говорит, что превратился в животное и ненавидит себя. Он готов на всё, чтобы ты вернулась. Любимая моя, послушай старого отца. Все мы не без греха. Но если человек раскаивается, если он любит… разве это не главное?

Любовь? Разве любовь оправдывает насилие? Разве любовь должна быть связана со страхом?

Я молчала. Смотрела на Катю. Она сжала губы, её глаза говорили всё, что я и так знала.

— Папа, он не раскаивается. Он приказал мне удалить фото синяка. Он не жалеет о содеянном. Он боится улик.

Пауза затянулась.

— Ну… может, он просто испугался, что натворил, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность. Но тут же добавил: — Но ты подумай, Ада. Развод… это клеймо. На тебе, на нём, на семье. А что люди скажут? Что скажут в театре? Ты же солистка, у тебя репутация. Скандал может всё разрушить.

Он защищал не меня. Он защищал видимость благополучия. Картину идеальной семьи, которую сам когда-то и благословил.

— Я не могу сейчас говорить, пап. Я перезвоню. Когда смогу.

— Адусь, подожди…

— Я перезвоню. — я положила трубку.

Катя подошла ко мне.

— Ну что? Убедил? — спросила она, её голос был полон сарказма.

Я покачала головой, чувствуя, как слёзы снова наполняют глаза.

— Он защищает его, — прошептала я, чувствуя, как сердце разрывается. — Считает, что это я во всём виновата. Что это «порыв страсти», а не преступление.

Катя обняла меня, её руки были тёплыми и крепкими. Я прижалась к ней, чувствуя, как её тепло проникает в меня, как её поддержка даёт силы.

— Ты не одна, — сказала она. — Я с тобой.

Я кивнула, чувствуя, как её слова проникают в моё сердце.

Прошло несколько часов с тех пор, как я положила трубку телефона после разговора с отцом. Мы с Катей сидели на кухне, перед нами стояли две остывшие чашки чая. Сумрачный вечер за окном постепенно сгущался в полночь.

Я перебирала салфетку, разрывая её на тонкие полоски. Катя курила у открытой форточки, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Дым завивался кольцами и медленно растворялся в прохладном воздухе.

— Он не сдастся, — наконец произнесла Катя, не отрывая взгляда от темнеющего неба за окном. — Арсений не из тех, кто просто отпускает. Особенно когда считает тебя своей собственностью.

Я кивнула, чувствуя знакомый холодок под ложечкой. Собственность. Именно это слово всё чаще приходило на ум.

— Папа говорит, он в отчаянии,