Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский Страница 12

Но еда всё равно одуряюще вкусно пахла, вызывая безотчётное слюноотделение. Ингвар всерьёз забеспокоился, как бы урчание в его животе не заглушило голос баронессы или даже самого барона.

Вскоре прибыли близнецы. Один в чуть менее поношенном камзоле, расшитом золотой нитью. Другой – в старомодном платье. В остриженных по плечи волосах осенний лист. Ингвар уставился на них с изумлением, но тут же понял, что это девчонка. Она поймала его ошарашенный взгляд и быстро показала язычок.

– Это наши близнецы, но, полагаю, с ними вы уже знакомы. Садитесь! – велел барон.

Сразу ясно, чьим интонациям подражает мальчишка. Только голосишко ещё не тот. Ну это-то быстро придёт: вытянется, заматереет – и станет молодой копией отца. Странно: близнецы выглядят слишком юными, чтобы быть детьми хозяев замка. Видимо, приболевшая Тильда – первенец.

Наконец-то можно поесть!

Ингвар накинулся на еду с жадностью. Ему было всё равно, что подумает родовитое семейство. Да, он голодный. Да, не слишком воспитанный. Впрочем, как и все остальные. Шин ела мясо с ножа, облизывала испачканные жиром губы и кидала насмешливые взгляды на ревенатора. Шон вообще обходился без ножа, предпочитая сдирать мясо с костей зубами. Как и сам барон. Только баронесса ничего не ела, молча глядя в стол. Её руки теребили линялый платочек, но, кажется, она не замечала этого.

– Господин ревенатор, – вдруг произнес барон, – близнецы уже сказали вам, что у нас есть для вас работа?

– Да, – ответил Ингвар, – ещё они сказали, что ваш ревенатор задержался.

Барон кивнул:

– Мы ждали Берга в понедельник.

– Так не вовремя! – прошептала баронесса, продолжая комкать платок. – Он нужен был ещё в прошлом месяце!

– Не волнуйтесь, маменька! – бросил Шон. – Этот ревенатор всё исправит. Да, как вас, кстати, зовут?

– Ингвар, – пробормотал гость, отдавая должное утке.

– Очень приятно, – мурлыкнула Шин. – С нами вы уже знакомы. Папеньку зовут Теодор. А маменьку – Луиза.

Повисла тишина. Ингвар слегка удивился, продолжая глодать утиные косточки: как глава семьи допускает такую развязность со стороны юной особы? И, кстати, сколько лет близнецам? Десять? Одиннадцать? От силы двенадцать.

– Шин! – нахмурился отец. – А как же представить сестру?

– Её тут нет, – буркнул Шон.

– Я не с тобой говорю! – повысил голос барон.

– Она всегда с нами! – воскликнула его супруга.

Шин вздохнула, картинно пожала плечами: мол, как вам будет угодно, папенька.

– И старшая сестра, Тильда. Она у себя в башне. Ей нездоровится. Как всегда, – добавила она вполголоса.

– Шин! Думай, что говоришь! – баронесса вперила в дочь гневный взор и резко смахнула со стола подсохший кусок хлеба, на котором одиноко лежало утиное крылышко.

Слуга метнулся тенью, убирая упавшее. Барон проводил его взглядом. Странно, что в зале нет собак. Но, видно, горе здесь случилось недавно, и потому рядом с хозяевами нет места беззаботной собачьей возне. Или баронесса просто не любит животных.

– Простите, господин ревенатор. Моя супруга… очень переживает. Надеюсь, вы сможете привести её в доброе расположение духа.

Ингвар наконец почувствовал себя сытым и почти благодушным.

– А могу я узнать, в чём дело? Кого нужно вернуть?

– Конечно. Нам нужно оживить пленника. Или двоих?

Барон вопросительно взглянул на жену.

– Двоих, – ответила она, снова опустив глаза.

– Значит, двоих. Вы сможете сделать это сегодня ночью?

– Возможно, – уклончиво отозвался Ингвар.

Он предпочитал сначала выяснить все детали и только потом браться за работу. Сколько ему заплатят, например? А то обстановка в этом замке довольно странная, так что кто знает, во сколько оценивают нелёгкий труд ревенатора местные феодалы?

– Остались ли какие-то личные вещи? – уточнил Ингвар. – Чтобы вернуть…

– Да, мы знаем, господин ревенатор! – нетерпеливо перебил его барон. – У нас есть и личные вещи, и даже портреты. Так что вам не составит труда их вернуть. Драконья кровь тоже есть. Нужно только, чтоб вы привели их души с Той стороны.

Глаза барон теперь горели тем же лихорадочным огнём, что и у его супруги. Близнецы молчали, не проявляя никакого интереса к беседе.

– Хорошо. Тогда давайте взглянем на то, что у вас есть. Один только вопрос: по поводу оплаты…

– Мы заплатим, – бросила баронесса, уже выходя из-за стола. – Серебром.

Барон извлёк откуда-то увесистый мешочек и показал гостю. Затем положил мешочек на стол и толкнул в сторону ревенатора.

Ингвар взял мешочек – внутри судя по форме не монеты, а украшения – и сунул в карман. Обманывать ревенатора никто не будет. Считается, что возвращающий души может сотворить с обманщиком такое, что обычному человеку и представить сложно. И вот это для разнообразия не просто слухи.

Барон провёл ревенатора узкими коридорами в небольшую комнату. Следом шла баронесса, за ней плелись близнецы. По пути, повинуясь, видимо, незамеченному гостем приказу, возникший из неприметной дверцы в стене слуга протянул барону факел. Ещё один был вручён Шону.

В комнатушке не было ничего, кроме трёх портретов у стены. Ингвар подошёл ближе – и оторопел. На первом был изображён молодой мужчина с когда-то породистым и, возможно, красивым лицом. Судить о красоте было сложно, поскольку в запавших серых глазах плескался такой ужас, что Ингвару стало не по себе. Нос несколько раз ломан и плохо сросся. Губы искусаны. Мужчина на портрете имел наполовину обожжённые волосы, одно ухо и глубокий ожог под бровью. Чётко прорисованные пятна ожогов и шрамов страшным узором уходили под одежду. Рука у него была одна, а на той, что уцелела, не хватало пальцев. На среднем пальце неуместно блестело золотое кольцо с большим рубином. Сам человек был завёрнут в серую хламиду, и оттого украшение смотрелось ещё более дико.

С трудом оторвав взгляд от картины, Ингвар посмотрел на следующий портрет. Человек на втором портрете был незряч, но не от рождения, а потому, что кто-то выжег ему глаза. Всматриваться в детали Ингвар не стал. Заметил лишь, что у второго также не хватает пальцев на руках, а на одном из уцелевших красуется дорогой перстень. И что художник был отменно талантлив.

На третьем портрете была нарисована девушка. Огромные серые глаза, пустые, как городская площадь в грозу. Никаких шрамов или увечий не было заметно, но в её позе, в выражении лица, в безвольно лежащих на