О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович Страница 33

Это все сюжет, литературщина, к которой мы с тех самых 1960-х привыкли относиться с презрением. Важно нечто совсем другое.

Героиня «Мариенбада» сидит на полу в пеньюаре из петушиных перьев среди массы туфель. Отяжелевшие от туши глаза созерцают, а руки меланхолично перебирают это богатство. Сколько здесь смысла! Сколько культурных ассоциаций!

В 1955 году, на несколько лет раньше, Энди Уорхол рисует серию À la recherche du shoe perdu. Много-много туфель — старинных, красивых, утерянных. Героиня Алена Рене обретает утерянные туфли Одетты Сван, они еще элегантней, лучше, моднее. Они — совершенство.

Все линии скупы, строги и безупречны, как форма авиалайнера. Тонкий каблук рождает мгновенное чувство неустойчивости, тут же преодолеваемое идеально найденным центром тяжести. Походка в таких туфлях легка и уверенна, как графика математической формулы. Бесформенность, столь свойственную жизни органической, они венчают продуманными геометрическими линиями. В этих туфлях есть уверенность, которой так часто не хватает героине: как в космических вездеходах, она может перейти любую пустыню.

Каждый отпечаток идеального каблука сродни точному жесту Ива Кляйна или Пьеро Мандзони. Этим каблуком были заколочены гвозди Гюнтера Юккера и сделаны дырки Лучо Фонтана. Каждый шаг в этих туфлях становится жестом, каждый жест — идеей, каждая идея — космосом. Линия этого каблука — начало и конец мироздания.

Началом и концом и ощущал себя авангард 1960-х. В отличие от бесштанного авангарда первой половины века, это был стиль стерильных холлов с дорогими и о-о-очень красивыми композициями Брака, стиль роскошных лимузинов и изысканных сексуальных комплексов. Это был элитарный и шикарный авангард.

Каблук подчеркивал избранность носительниц идеи причастности. Геометричность и простота формы подразумевали некоторую открытость к коммунизму и знание «Черного квадрата» с Баухаусом. Легкость и устремленность роднили каблук с первыми полетами в космос и угрозой ядерной войны, а походка, подчиненная физической тяжести ног, напоминала о культурном прошлом: Эдипове комплексе, инцесте, католицизме, барочном Риме и аристократическом вырождении.

Шпильки определяли походку экзистенциальных эскаписток под средневековыми сводами и в канализационных трубах. Шпильки создавали плавное движение, наполнявшее пространство многозначительностью откровения. Босые ноги продолжали хранить форму туфли, и так же, как ноги, хранил форму туфли мозг. Стиль мышления был сродни безупречным символам авангарда: изящный и отточенный, но с продуманной легкой расшатанностью; целеустремленный, но предполагающий заведомую бесцельность.

Как ни странно, массовое отечественное сознание оказалось способным откликнуться на этот элитарный импульс, опоздав всего на несколько лет. Когда шпильки были сметены ураганом квадратных каблуков Латинского квартала и в «Фотоувеличении» итальянскому аристократизму пришлось мириться с англо-саксонской аристократичностью, в СССР началась повальная влюбленность в стюардесс. Сильная женщина, абстракция в форменном костюме попирает вибрирующее чрево самолета уверенными каблуками туфель, выданных вместе с костюмом. Она естественно возвышается над всеми пассажирами, как Моника Витти над красными пустынями. Стюардесса, парящая над нашим советским социалистическим миром, не привязанная ни к семье, ни к месту прописки, свободная и единственная, как Клаудия Кардинале и Анук Эме, стала символом советских 1960-х. В нем, как могли, отразились наши желания красоты и свободы, утонченности и свободы. Надо ли говорить, что, соорудив какой-то суррогат жизни, отечество ничего подобного на экране создать не смогло, разве что далеким эхом откликнулась неземная элегантность стиля шпилек в плаще-болонья и польских лодочках каких-нибудь коротких встреч и долгих проводов.

Период обретенных туфель очень недолог, но благодаря кинематографу был создан целый стиль, стиль неземных женщин в сверхчеловеческих туфлях. Феллини и Висконти быстро отошли от него. Антониони и Ален Рене так и продолжают заниматься идентификацией его носительниц — занятием приятным, но заведомо бесцельным.

Стиль шпилек окончательно загнал революционную неразбериху косноязычного «Черного квадрата» в пристойные рамки собрания Шёнберга и надоумил upper middle class оформить свои интерьеры агитфарфором, что вместе с вожделением советского народа к стюардессам помогло взаимопониманию культур. Непробиваемая идеальная законченность стиля шпилек, осознание себя венцом и концом всего, вызвала такой задорный пафос разрушения у тех, кому тогда было двадцать, что и сейчас, в свои пятьдесят, они юны и свежи и к тем, кому за тридцать, могут прямо хоть в люльку лезть и совсем не думать о fin de siècle.

Andy Warhol À la recherche du shoe perdu 1955

Alain Resnais L’Année dernière à Marienbad 1960

Про близкое далеко

Григорий Гурьянов Строгий юноша 1994

АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ 1960-Е

Очень тяжелый звук, издаваемый при прочтении аббревиатуры СССР, сразу же вызывает в моей памяти карту с контурами моей родины. Мне всегда казалось, да и сейчас кажется, что это не контуры, не границы, не обозначение, а изображение, портрет: большая такая, тяжелая территория, вальяжно развалившаяся в верхней половине глобуса. Мощный зрительный образ, с характером, ярко выраженной индивидуальностью, резко отличающейся от остальных территорий, прилежащих. Помню я этот образ с рождения: он был везде, в огромных количествах. Значки, марки, спичечные этикетки, картинки в детской поликлинике, в первом классе, может, даже и в яслях. Носили ли меня туда? Не помню, но карту помню. Самая большая страна в мире.

Изображение СССР на картах было по большей части выкрашено в красный цвет, темного оттенка. Напоминало оно мне висевшую на стене в мясном магазине картинку, посвященную разделке говядины. Мы туда ходили с мамой, она стояла в очереди, а я ждал в сторонке, под этой картинкой с большой красной тушей, распластанной на ней, разделенной на сегменты, каждый из которых был отмечен цифрой. Вокруг эти сегменты уже были нарисованы отдельно, и вслед за цифрой стояло название части: оковалок, филей, челышко-соколок. Их было ровно пятнадцать, но соответствие с количеством республик я осознал много позже. Впрочем, четырнадцатый и пятнадцатый куски были объединены вместе и назывались голяшки. Все в мясном магазине из-за неприятных кусков мяса, валявшихся на прилавке, окрашивалось в красно-бурый цвет, но картинка с тушей мне нравилась, так же как нравились и географические карты. Там, где-то в районе зареза, я родился и жил. Это место было отмечено точкой с надписью «Ленинград».

Большая туша СССР. Чувствовал ли я ее своей родиной?

Нет, определенно не чувствовал. Не могу понять, как можно чувствовать своей родиной какую-то аббревиатуру: СССР ли, США ли, ОЕС. России же в сознании моего детства не было, она была заменена на РСФСР, что-то уж совсем непонятное — даже сейчас затрудняюсь с ходу правильно расшифровать все буквы, что составляют это название, — и понятие «Россия» появилось позже, став уж чем-то совсем умозрительным, тютчевским каким-то, ни с чем конкретным не сопрягаясь.

В детстве с СССР у меня было связано еще одно большое эстетическое переживание. В большом дворце, в центре белого зала с очень красивым наборным полом, чей рисунок повторялся в бронзовых украшениях потолка (на это мне сразу указали взрослые, и это меня восхитило), с большими тяжелыми люстрами, свисающими с потолка, стояла несказанно прекрасная карта, вся выложенная разноцветными камнями, яшмой, лазуритом, малахитом, родонитом и уж не знаю чем еще. Сверху на белоснежном мраморном рельефе был изображен всадник, который почему-то тыкал в карту копьем. Вскоре, но потом, я узнал, что этот всадник — святой Георгий, и что зал называется Георгиевский, и что это был главный приемный зал императоров, живших в Зимнем дворце. Святой Георгий же был покровителем России, а не Советского Союза, и копьем тыкал в змею, с трудом различимую в высоте под ногами его коня, а не в карту. СССР, собранный из различных самоцветов, с горящей рубинами звездой, означающей Москву, сердце Вселенной, с лазуритовыми морями, малахитовыми полями, яшмовыми горами, во всей своей роскоши обнаруживал родство с говяжьей тушей из мясного магазина, но очень мне нравился. Да и сейчас нравится, хотя и чисто умозрительно, так как карта из Георгиевского зала исчезла.