Скандинавская культура смерти. Миф о Рагнарёке, воины Вальхаллы и башмаки Хель - Евгения Гулбис Страница 7

избежала проблемного места и перевела эти строки как «знаю девять миров я под Деревом вечным». Наконец, еще в XIX веке Михаил Стасюлевич вообще, кажется, изобрел альтернативную скандинавскую космогонию: «Я знаю девять миров и девять пространств, и еще один огромный центр под землею». Подстрочник Татьяны Михалевой 2020 года все-таки утверждает следующий вариант: «Девять помню я миров, / девять корней, / мировое древо чудесное / внизу под землей». Тут имеется в виду, что вёльва настолько стара, что помнит Иггдрасиль еще не выросшим. Но корней у него все-таки девять.

А что же в переводах на современные скандинавские языки? «Nio världar jag minns, / och vad som var i de nio» («Девять миров я помню и то, что было в девяти») — так в шведском. «Eg hugsar ni verder, ni jotnekvinner» («Я помню девять миров и девять великанш»), — гласит перевод на норвежский nynorsk[33]. «Ni verdner / husker jeg, / ni rødder» («Девять миров я помню и девять корней»), — предлагает датский. А еще в датском есть «ni i Træet» («девять на дереве») и «ni Verdner og Stammer» («девять миров и народов»), в норвежском — «ni Trær deri» и «nie innvere», а многие шведские переводы вообще избежали трудностей с níu íviðjur.

На английский níu íviði тоже переводили самыми разными способами: от abodes[34] («девять обителей») или trees[35] («девять деревьев») до «nine in the Tree»[36] («девять на Древе»). Встречаются в современных английских переводах и «nine giant women»[37] («девять великанш»), и «nine wood-dwelling women»[38] («девять женщин, живущих в лесу»). Впрочем, уже в «Речах Гримнира», в том числе и в русских версиях, корней становится три, и с этим согласны все переводчики. Зато в этой и без того запутанной схеме Асгард почему-то заменяется на Мидгард, а Нифльхейм — на Хель: «Три корня растут / на три стороны / у ясеня Иггдрасиль: / Хель под одним, / под другим исполины / и люди под третьим»[39].

Довольно быстро, впрочем, выясняется, что Иггдрасилю не чужды проблемы любого другого дерева: его не только поливают заботливые норны, владычицы судеб, но и усердно подтачивают самые разные существа, постепенно приближая его естественную судьбу. Пожалуй, самый безобидный обитатель ветвей Иггдрасиля — белка Рататоск (Ratatǫskr, иногда это имя переводят буквально — Грызозуб). Она служит своего рода гонцом между двумя куда более мрачными персонажами. Один из них назван просто «орлом, обладающим великой мудростью»[40]. Он обитает в ветвях ясеня, а меж глаз у него сидит еще одна птица — ястреб Ведрфёльнир (Veðrfǫlnir). Второго же зовут Нидхёгг (Níðhǫggr), и это жуткий дракон, который живет в источнике Хвергельмир (Hvergelmir, «Кипящий Котёл») в Нифльхейме — по Снорри Стурлусону, туда уходит один из корней Иггдрасиля. Нидхёгг известен тем, что любит отобедать телами умерших, а еще подгрызает корень мирового древа. Он не ладит с орлом, и Рататоск то и дело снует вверх и вниз по ясеню, чтобы передавать орлу и дракону бранные слова, которыми они не скупясь осыпают друг друга.

Где-то под ясенем, помимо Нидхёгга, обитает еще и множество малых змей[41]:

34. Глупцу не понять,

сколько ползает змей

под ясенем Иггдрасиль:

…они постоянно

ясень грызут.

34. Ormar fleiri liggja undir aski Yggdrasils

en þat uf hyggi hverr ósviðra apa;

…hygg ek at æ skyli

meiðs kvistu má.

Их тоже можно считать представителями сил хаоса, которые всячески пытаются свести на нет старания демиургов. А еще побеги Иггдрасиля очень любят погрызть четыре оленя, которые неустанно скачут по его ветвям. Их зовут Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор (Dáinn, Dvalinn, Duneyrr и Duraþrór).

В итоге прогноз судьбы ясеня неутешителен[42]:

35. Не ведают люди,

какие невзгоды

у ясеня Иггдрасиль:

корни ест Нидхёгг,

макушку — олень,

ствол гибнет от гнили.

35. Askr Yggdrasils drýgir erfiði,

meira en menn viti;

hjǫrtr bítr ofan, en á hliðu fúnar,

skerðir Niðhǫggr neðan.

По сути, Иггдрасиль — воплощение столкновения порядка и хаоса, культурного и природного. Это часть природы, дерево, но за ним нужен постоянный уход. На нем расположены девять миров — те самые «отгороженные участки», признак культуры, — но при этом его подгрызают различные звери и хтонические существа. Так называют силы хаоса, изначально — подземных обитателей, поскольку слово «хтонический» произошло от греческого слова χθών — «земля, почва». В мифологиях разных народов хтонические существа обычно обитают в загробном мире, на краю / границе известного мира или где-нибудь на враждебной территории. Именно они и есть «чужие», и разнообразие этих самых «чужих» в каждой культуре велико.

Это могут быть и могучие монстры, которых побеждают герои эпоса, и существа из низшей мифологии вроде ходячих покойников или злокозненных духов. Их отличительная черта — наличие собственных, «перевернутых» правил бытования. Проще говоря, у них «все не как у людей». Вам это известно, даже если вы никогда не увлекались мифологией, потому что все эти признаки прекрасно прижились в массовой культуре как расхожие тропы. Например, вампир не может войти в дом без приглашения, драуг или драугр (скандинавский ходячий мертвец) обладает нечеловеческой силой, у лешего нет тени. Перечислять можно до бесконечности, но суть одна: даже если подобное существо, связанное с хаосом, с чем-то нечеловеческим, с природой и в том числе со смертью, похоже на человека, всегда есть что-то, что поможет вам его распознать. Их особенности обусловлены принадлежностью к иному миру или «пограничностью».

Границей в данном случае служит как привычный порог дома или та самая стена вокруг «отгороженного участка», внутри которой живут обычные люди, «свои», так и граница леса. Другой вариант границы — определенное время дня (как правило, рассвет или сумерки) или даже сама смерть как таковая. Иными словами, все, что связано с переходом из культурного в природное, изо дня в ночь, из лета в зиму, из обычной жизни в жизнь загробную. И «по ту сторону» всегда хаос.

Так, Нидхёгг неслучайно сидит именно в источнике. Образ змея, противника богов и героев, часто связан с водой. Вода же из-за своей неоформленности и необъятности в мифологии ассоциируется с первобытным хаосом. Из нее обычно сотворяют мир, и она же становится источником опасности: мифологию воды в разных культурах часто характеризуют как «соединение мотивов рождения и плодородия с мотивами смерти»[43]. Хаос необходим: от столкновения вод из рек Нифльхейма