Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 61

Каким бы ни было ритуальное значение обрядового поругания березки, эта песня показывает большую значимость садомазохистского элемента в мировоззрении русских женщин. Если березка — это мать, тогда подсознательная основа поругания садистская. Если же березка — это сама исполнительница (в будущем замужняя женщина), тогда она мазохистская.

Можно привести еще много примеров ассоциаций роли березки в русской культуре с садомазохистскими идеями. Пока достаточно констатировать, что такие ассоциации существуют и что присутствие березы в русской бане вполне укладывается в общую картину. Использование березовых веников в ритуальном стегании в бане вписывается в цельный садомазохистский комплекс представлений, связанных с березкой [37].

Баня-мать

Как отмечалось ранее, клиницисты связывают мазохистское поведение и позицию с ранним этапом взаимодействия с матерью. Мы уже убедились в том, что березе присущи несомненные материнские атрибуты. А как насчет самой бани?

Вряд ли можно представить себе более материнский об раз в России, чем баня. В бане моются обнаженными — «в чем мать родила». В «Толковом словаре» Даль приводит народные выражения: «Баня — мать вторая/мать родная» [38] (вспомним, что то же самое утверждение касается печи в крестьянской избе; в бане, как и в избе, обязательно есть печь). Существует ряд очень веских причин для того, чтобы крестьянин столь прямолинейно их отождествлял.

Во-первых, баня воспринимается как место, куда идут лечить недуги: «Баня все правит»; «Коли б не баня, все б мы пропали». Эти выражения в словаре Даля приводятся сразу после высказываний о «второй матери» и отражают типичное детское ощущение, смысл которого в том, что мать позаботится обо всем. В пословице из собрания Иллюстрова указывается прямая связь между баней и матерью: «Баня — мать наша, кости расправит и все тело поправит» [39].

Во-вторых, внутри бани царит влага. Воду льют на раскаленные кирпичи или камни для образования пара, который конденсируется по всей бане. Внутри бани тепло, все покрыто каплями, напоминая чрево матери. Франсин дю Плесси Грэй так описывает свое ощущение от «темноты материнского лона» в сибирской бане:

«Изнежившись в этом темном материнском тепле, надышавшись сухим жарким воздухом, напоенным запахам сосны, пихты, березовых листьев, теплящейся печи, запахам чая и варенья, исходящим из соседней комнаты, я попала в руки русской женщины, которая ухаживала за мной, как в детстве это делали мои прабабушка и двоюродная бабушка, в ароматный уют полных икон комнатушек парижской ссылки, в воспоминания об их уютном тепле, поддержке, мягкости, самоотверженности, стоическом терпении — качествах, которые придали мне силу на всю остальную жизнь» [40].

Ассоциативная связь воды и матери, конечно, ярко про слеживается в русском фольклоре. «Мать-земля» именно «сырая» — «мать-сыра земля». Нередко реку называют матерью. Существует запрет плевать в водоемы, так как считается, что это плевок в глаза матери: «Плевать на воду все одно, что матери в глаза» [41]. Форма множественного числа от слова «вода» — «воды», как и в английском, относится к амниотической жидкости в материнском чреве [42]. Как отмечает Джоанна Хаббс, крестьяне во многих частях России прямо так и обращались к воде — «мать» [43].

Материнские коннотации воды характерны не только для России. В сказочных представлениях, фольклоре, мифологии и тд. многих народов образ воды ассоциируется с рождением ребенка. Психоаналитик Отто Ранк много внимания уделил этой связи в классической работе 1909 г. «Миф о рождении героя». Например, в то время, когда

мать рожала будущего персидского царя Кира, она представляла себе, что «как много воды вышло через нее, что образовался большой поток, затопивший всю Азию и до шедший до самого моря» [44]. Другие ученые-психоаналитики также занимались изучением материнского значения образов, связанных с водой [45].

Традиционно бани строились возле водоемов, рек или озер. На иллюстрации к статье Кабанова две бани стоят прямо в воде большого озера [46].

Однако еще более ассоциаций с водой значителен тот факт, что даже в советский период детей рожали именно в бане [47]. Диалектное значение глагола «банить» (мыться) — «принимать роды» [48]. «Банная молитва» — специальная молитва, которую читал священник во здравие роженицы [49]. О мертворожденных и умерших сразу после родов детях говорили: «Из баньки да в ямку» [50].

Если по отношению к бане метафору матери дает влага, то ее метонимию — непосредственная связь с процессом рождения. В народном представлении связь бани с матерью несет двойную семантическую нагрузку.

Баня является удобным местом для родов, так как она обычно расположена на определенном расстоянии от остальных построек и там всегда наготове горячая вода. Это не означает, что уединенность или соблюдение чистоты имели значение. Наоборот, понятие секретности никогда не имело особой ценности в России, а современные представления о гигиене не были знакомы крестьянам. Роженица считалась «нечистой» как в обрядовом значении, так и в смысле уязвимости для нечистой силы. Поэтому лучше было изолировать ее на время родов (должна была присутствовать только повитуха) [51]. Что касается гигиены, то Дэвид Рансел писал, что «почти до самой революции трудно было найти деревенскую акушерку, которая удосуживалась вымыть руки, перед тем как посмотреть, насколько расширилась шейка матки» [52].

По-видимому то, что повитуха (повивальная бабка) топила баню во время родов и/или после родов было широко распространенной практикой. В некоторых местностях было принято даже стегать веником по животу роженицы. Врач Нестор Максимович-Амбодик в трактате 1784 г. по акушерстве отмечал, что повитухи, «невзирая на то что они [родильницы] жестоко потеют, без пощадения трут их брюхо грубыми вениками и потчевают их разгорячительными напитками, в том намерении, дабы роды поскорее совершилися» [53]. При тяжелых и продолжительных родах применялись крайние меры. В работе профессора Рей на 1889 г. указывается, что в таких случаях роженицу трясли, подвешивали вверх ногами, растирали ей живот, давали вызывающие рвоту снадобья.

Еще более ужасающим было обращение с новорожденными. Антонио Санчез в своем трактате, опубликованном в 1779 г., рассказывает, что ребенка парили вместе с матерью уже через несколько часов после рождения [54]. Амбодик говорит, что, когда ребенка брали с собой париться, его клали на верхний полок, под самый потолок, чтобы ему досталось больше пара и тепла. В дополнение к этому его стегали