По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов Страница 51

Рис. 57. Расположение островковой доли и миндалевидных тел в мозге

Островковая доля – это область коры головного мозга, которая отвечает:

⮞ с одной стороны, за формирование у нас эмоционального состояния, поэтому она тесно связана со многими структурами так называемой лимбической системы;

⮞ с другой стороны, она является местом сбора, так сказать, наших телесных ощущений – то есть рецепторы, которые передают ей информацию, находятся внутри нашего тела.

Преимущественно эти рецепторы находятся в серозных, соединительнотканных оболочках, выполняющих роль своеобразных мешков, в которые упакованы наши внутренние органы – лёгкие, сердце, печень, желудок, кишечник, почки и т. д. Так что, когда у нас что-то болит, информация приходит именно сюда и не от самих органов, в которых нет чувствительных рецепторов, а от их оболочек.

Удивительно, впрочем, другое. Как выяснилось совсем недавно, островковая доля, эволюционно предназначенная для сигнализации нам о физической боли, у человека отвечает также и за «душевную боль» – например, в случае тяжёлой депрессии или когда мы теряем близкого человека[189], – и за боль, вы удивитесь, «денежную», что кажется совсем странным, но лишь до подробного рассмотрения вопроса.

Профессор психологии и неврологии Стэндфордского университета Брайан Кнутсон действительно показал в своих исследованиях, что, когда нам приходится расставаться с деньгами, мы испытываем что-то вроде физической боли – как если бы вас ударили в живот или начали душить. Суть эксперимента, который Б. Кнутсон провёл в 2007 году, заключалась в следующем: дать человеку почувствовать дофаминовое возбуждение при виде приятного объекта (коробки конфет), а затем показать ему цену этого объекта и посмотреть, как будет реагировать его мозг на фМРТ (рис. 58)[190].

Рис. 58. Последовательность предъявления стимулов в исследовании Б. Кнутсона

В зависимости от стоимости кто-то из испытуемых соглашался купить конфеты, а кто-то отказывался. С этим всё понятно, но вопрос в том, что происходило в этот момент на фМРТ их мозга? Демонстрация сладкого предсказуемо активизировала центр удовольствия; когда же к этому изображению добавлялась цена, включалась островковая доля. Причём те её области, которые реагируют на порез кожи или перелом (физическая боль), когда нас игнорируют близкие люди (боль от социального отторжения) и когда мы страдаем тяжёлой депрессией (то есть испытываем нестерпимую «душевную боль»).

Проще говоря, необходимость расстаться с деньгами вызывает у нас, по сути, и физическую, и душевную боль. На первый взгляд это может показаться странным. Но стоит только задуматься над этим фактом, и всё встанет на свои места: расставаясь с деньгами, мы, по сути, подвергаем себя риску, поэтому вполне нормально, что инстинкт самосохранения пытается нас от этого поступка предостеречь.

Удивительно, впрочем, другое: эти реакции не имеют чёткой корреляции с финансовым состоянием человека – неважно, насколько он богат, необходимость потратиться вызывает у него иррациональную бессознательную защитную реакцию. Человек не осознаёт этого, но она проявляется – общим напряжением, большей раздражительностью. Соответствующие приступы «внезапной» гневливости всем приходилось наблюдать на кассах в супермаркетах или, например, при обсуждении долговых обязательств.

То есть наш инстинкт самосохранения настолько сросся с представлением о деньгах, что, расставаясь даже с незначительной суммой, мы ощущаем себя в уязвлённом и незащищённом состоянии. В этом, надо признать, есть своя логика, ведь именно деньги гарантируют нам в этом мире еду, кров, социальное признание – то есть какую-никакую безопасность.

Да и в процессе нашего воспитания нас приучали к «сакральному» значению денег. Они были для нас столь же странной и загадочной «штукой», что и «секс»: все вроде бы имеют отношение к этим вещам, они рассматриваются как необходимость и ценность, причём связанные с удовольствиями, но они «законны» только для взрослых, о них неприлично говорить в обществе, нельзя обсуждать, сколько их у кого, как они ими распоряжаются, откуда они у них и почему, и т. д.

Причём важно, наверное, отметить, что мы ощущали эту «сакральность» и «табуированность» ещё в раннем детстве, когда наш мозг только формировался. То есть наши эмоциональные состояния претерпевали сильную трансформацию в процессе нашего врастания в культуру и разворачивались в рамках чрезвычайно значимых для нас социальных отношений. На возможность такого «вытеснения» некоторых тем в бессознательное влияют следующие факторы:

⮞ во-первых, с самого детства нас тренируют контролировать свои эмоции, ведь страх и агрессия – это не только субъективно неприятные эмоции, это ещё и эмоции, которые в социуме не приветствуются, то есть по мере взросления мы учимся рационализировать свои эмоции и таким образом ослаблять их влияние на своё поведение;

⮞ во-вторых, мы, в отличие от наших эволюционных предков, обучаемся языку, что позволяет нам испытывать эмоции не только по поводу тех событий, участниками которых мы оказываемся, но и тех, которые нам только предстоят, – то есть мы представляем, что что-то нехорошее случится в будущем, и заранее начинаем тревожиться, а то и даже злиться;

⮞ в-третьих, мы можем испытывать эмоции в отношении абстрактных, по сути, вещей и явлений – например, ненавидеть фашизм, хотя его глазами не увидеть и руками не пощупать, или бояться, что мы не понравимся другому человеку, не справимся с какой-то задачей, и это страх не физического насилия, не смерти, а чего-то абстрактного, что мы себе воображаем.

При этом понятно, что за контроль поведения и эмоций, за формирование образа будущего и за абстрактные интеллектуальные конструкции отвечает префронтальная кора. Вот и получается, что, с одной стороны, страх и агрессия вроде бы слепят, приводят к так называемому тоннельному ви́дению. С другой стороны, страхи и тревоги, прогнозирование угроз – всё, что вводит нас в состояние стресса, – создаются в нашей префронтальной коре. По существу, они являются идеаторными страхами (или тревогами), то есть порождаются не рецепторикой, не тем, что мы видим или слышим угрозу, а тем, что мы её создаём, конструируем как абстрактный интеллектуальный объект. Судя по всему, такая «специализация» отношений между корой и подкоркой, обусловливающая уникальность нашего инстинкта самосохранения, может быть связана с достаточно поздним эволюционным изобретением, как веретенообразные нейроны, которые мы уже упоминали. Они обладают не только одним аксоном, как все остальные нервные клетки, но и одним дендритом, которых у других нейронов тысячи. И располагаются эти нейроны в передней поясной извилине, относящейся и к лимбической системе, и к лобной