Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 32

взаимноприятного и восхитительного поощрения. Проблема, конечно, в том, что главные для ребенка моменты удовлетворения и оживления от общения с матерью зависят и, возможно, начинают связываться с предшествующим неприятным ощущением. Трудно придумать более идеальную обучающую парадигму для приобретения основ мазохизма; боль как условие и предпосылка удовольствия. (В родительском поведении этих матерей могут про являться явные черты "садизма")» [16].

Стерн не утверждает, что это единственный путь к мазохизму, но ясно, что именно этот путь является в некотором смысле материнским «дефектом».

Другая идея — более психоаналитическая — состоит в том, что практика мазохизма проистекает из резких, садистических чувств, изначально направленных к наружным объектам, какими являются родители, а затем перенаправляющихся внутрь в результате идентификации с объектом [17]. С этой точки зрения, мазохизм — это садизм, повернутый внутрь. Примером может служить маленький мальчик, который приходит в ярость и бьет самого себя вместо родителей, когда они в чем-либо его ограничивают [18].

Основная идея другого подхода состоит в том, что индивидуум нуждается в том, чтобы контролировать тех людей, которые являются причиной боли. Ирвинг Бибер описывает девочку трех с половиной лет, которая пыталась руководить поведением своей матери, когда та ее наказывала, и одновременно наказывала себя:

«В течение предшествующего года всегда, когда один из родителей, особенно мать, наказывал девочку физически, она наносила себе или угрожала нанести себе физические повреждения. Она ударяла руками или головой по твердым предметам с такой силой, что у нее появлялись синяки; она могла обжечь руку о батарею или о пиалы газовой горелки, если могла туда дотянуться. С помощью этих действий она весьма успешно избегала физических наказаний» [19].

Чтобы быть более точным, нужно сказать, что ей успешно удавалось избегать наказания со стороны родителей, поскольку она все-таки наказывала сама себя. Она достигала в определенной степени того, что контролировала ситуацию, не давая родителям управлять этой ситуацией. Ее мазохистские действия давали ей возможность самоутверждения: «Я сделала это». Контроль требует «я», которое контролирует.

С контролем связан взгляд на «господство». Отто Феничел, например, обсуждает проблему «повторений травматических событий с целью достичь запоздалого господства» [20]. В своей работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд описывает маленького мальчика, который пытался преодолеть боязнь остаться вдали от своей матери. Мальчик придумал игру, в которой он выбрасывая предмет, а затем с большим удовольствием «находил» его. Игра повторялась снова и снова. Вероятно, связанная с принуждением природа игры привела Фрейда к его концепции повторяющегося принуждения («Wiederholungszwang») [21]. Не все повторения подобного рода обязательно мазохистичны, хотя большинство аналитиков согласны с тем, что по своей природе проявления мазохизма имеют тенденцию повторяться.

Согласно Эдмунду Берглеру, будущий мазохист сначала овладевает болевыми аспектами преэдипальной ситуации, «подслащивая» их, что, по сути дела, изменяет их истинное значение на противоположное: «Никто не настраивает меня против моих желаний, я делаю это сам, потому что мне это нравится» [22]. И снова наблюдается смена контроля извне на контроль самоутверждающимся «я». Эта смена, конечно, основывается на иллюзии, что этого никогда бы не было, если бы «я» действительно было бы под контролем. Но это дает развивающемуся ребенку возможность уменьшить страх, а также является потенциальным источником удовольствия. Ребенок активно пытается получить удовольствие, даже если условия неподходящие и успех маловероятен [23]. Купер формулирует это так: «Ребенок считает своей собственностью (и воспринимает это с огромным удовольствием) то, что ему привычно, будь это даже болезненный жизненный опыт или апатичная мать» [24].

Мазохистское поведение взрослых не всегда очевидно для стороннего наблюдателя. Оно даже может выглядеть как нормальное стремление к цели. Но небольшое исследование психоаналитика с помощью метода свободных ассоциаций выявляет то, что имеет место на самом деле, по крайней мере, если работает внимательный аналитик. Вот один из многочисленных клинических примеров, предлагаемый Берглером:

«У молодого человека развилась сердечная привязанность к девушке, находящейся вне пределов его финансовой и социальной сферы, и он прекрасно осознавая препятствия, стоящие на пути его чувства. Он постоянно повторял о безнадежности ситуации и утверждал, что неизбежно настанет день, когда семья уговорит девушку бросить его. Как-то вечерам девушка сказала ему, что один ее старый друг собирается вскоре приехать в город, и спросила, не будет ли он возражать, если она с ним встретится. Этот пробный шар, тестирующий его “общеизвестную’' ревность, был немедленно использован молодым человеком для того, чтобы устроить бешеную сцену, которой он бессознательно ускорил неминуемый конец» [25].

Молодой человек, в действительности, планировал этот несчастный конец своего романа, который на самом деле мог бы и хорошо окончиться (или мог бы благополучно завершиться, если бы он выбрал другую девушку). Другие психоаналитики наблюдали иного рода патологические увлечения и примеры мазохистской влюбленности. Отто Кернберг, например, описывает пациента, который получал «самовлюбленное наслаждение и удовлетворенность в своем порабощении недоступным объектом»[26]. Наслаждение это самовлюбленно в том смысле, что пациент вознаграждается скрытым чувством своей значительности или морального превосходства над отвергающим его объектом. В сущности, он убеждает себя: «Я самый великий страдалец в мире» [27].

Это в чем-то и эксгибиционистская (Рейх бы сказал «демонстративная») идея. Мазохист всегда позер. Психоаналитики отмечают театральность мазохизма, необходимость для мазохиста существования некоей «публики». Для мазохистического акта абсолютно не характерно, чтобы он протекал без свидетеля, хотя бы и воображаемого. В глубинах души мазохиста этот свидетель обычно преэдипальная мать.

Однако непосредственно в клинических ситуациях свидетелем является врач. Мазохисты любят осуществлять самодеструктивные акты в присутствии того, кто пытается помешать им это сделать. Одна из пациенток Берглера, подавленная безработная женщина, считавшая работающих женщин «жалкими рабынями», постоянно опаздывала на психоаналитические сеансы. Она всегда огорчалась, что аналитик не может уделить ей больше времени. Иногда она опаздывала настолько, что у психоаналитика на прием оставалось только пять минут, но она настаивала на том, чтобы пройти полный сеанс и, даже видя, что другой пациент ожидает своей очереди, не могла понять, почему доктор не может ею заняться. Она воспринимала врача как несправедливого тирана, тогда как в действительности наказывала себя сама. Кроме того, она была неспособна найти связь между своими чувствами к аналитику и своей ненавистью к матери, которую она считала своего рода монстром [28].

Мазохистское поведение часто сопровождается ощущениями «самоправедности» или «самосострадания». «Пожалейте меня, — как бы умоляет пациент, — со мной постоянно плохо обращаются.» Тем не менее пациент всегда каким-то образом сам поступает так, чтобы ситуация, ведущая