Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 22

общество может разваливаться на части во всех отношениях, но место мазохизма — в саморазрушающихся людях алкоголиках, наркоманах, самоубийцах, завистливых крестьянах, замызганных рабочих и т.д. Конечно, существуют и другие причины распада Советского Союза, помимо мазохизма личностей. Но в то же время можно было бы доказать, что индивидуальный мазохизм был сильнее в стабильные периоды русской истории, чем в периоды смуты, потому что именно тогда личность была подчинена власти.

Тема мазохизма стала даже модной, и в подобные дискуссии уже стало проникать прежде редкое русское слово «мазохизм». В недавнем интервью газете «Московские новости» писатель Владимир Сорокин употребляет его для обозначения приверженности Солженицына и Шаламова к лагерной теме в их произведениях [209]. Но чаще это слово употребляется как метафора группового, а не индивидуального саморазрушения, как, например, в статье в «Московских новостях» 1991 г.: «Мазохистскому лозунгу немедленного распада государства необходимо противопоставить лозунг свободы угнетенных наций» [210]. Иногда, хотя слово «мазохизм» и не употребляется, он тем не менее подразумевается. В частности, в 1992 г. в «Литературной газете» появилась серия статей о саморазрушении. В одной из сталей Василий Голованов берет интервью у ученого-медика Б.Д. Тополянского, который утверждает, что тоталитарное прошлое России давало пищу для саморазрушающего поведения:

«Тоталитарному обществу нужен саморазрушающийся, а значит, управляемый человек. Поэтому тоталитаризм создает необыкновенно тонкую систему искушения, растления и, в конечном счете, саморазрушения личности. Его продукт — человек, который настолько потерял себя, расточил свои способности и привязанности, что получает удовольствие от того, что он подонок» [211].

Каждый нормальный человек, по мнению Тополянского, нуждается в том, чтобы приносить пользу и даже творить. Если эта потребность подавляется извне, может начаться саморазрушение личности. Пример этому — негативное отношение рабочих к своему труду. Отвратительное качество советских промышленных изделий не только вредило потребителям, но и наносило психологический вред самим рабочим или побуждало их вредить самим себе. Татьяна Заславская в ее секретном «Новосибирском докладе» 1983 г. говорила о «низкой ценности труда как средства самореализации» среди советских рабочих [212]. Каждому, кто жил в России в советский период, знакома поговорка: «Они делают вид, что платят, мы делаем вид, что работаем». Но в таком поведении, согласно этой поговорке, человек предает сам себя и сам себя разрушает. «Наплевательство» рабочих могло лишь снизить их самооценку и заставить чувствовать себя «подонками». Человек также мог превратиться в одного из крайних мазохистов, а именно в алкоголика (как говорится в поговорке «если водка мешает работе — брось работу») [213].

Другой свежий комментарий на тему мазохизма в России принадлежит президенту недавно образованной Российской психоаналитической ассоциации — психиатру Арону Исааковичу Белкину. В статье в газете «Советская культура» в июле 1991 Белкин отмечает негативизм современной советской прессы («Все плохо, все ужасно, и все будет еще ужаснее!»), сравнивая это с отношением нормального юноши, который, пытаясь высвободиться от родителей, постоянно ищет, в чем бы их обвинить. Он приводит в качестве примера «самодеструкции личности» алкоголизм, хамство и широко распространенное наплевательство [214].

Любопытно, что Белкин не использует психоаналитический термин «мазохизм» и демонстрирует незнание последних психоаналитических исследований о мазохизме, которые проводятся на Западе (см. главу 5). С другой стороны, во вновь появляющейся психоаналитической литературе мазохизм обсуждается именно в свете последних западных исследований. Однако эти дискуссии в основном ограничиваются эротогенным мазохизмом [215].

ГЛАВА 3. ДВА КЛЮЧЕВЫХ СЛОВА РУССКОГО МАЗОХИЗМА

Нам будет трудно продвигаться далыше в этом психоаналитическом трактате без объяснения двух пунктов, которые очень сложно перевести на английский язык. Поэтому я не буду переводить их, а буду все время приводить их в транслитерации.

Смирение

Этическое понятие «смирение» попадает в ту семантическую ячейку, которую в английском языке занимают термины humility («унижение»), meekness («кротость»), submission («покорность»). Однако в русском языке термин «смирение» несет гораздо более сильную эмоциональную нагрузку, чем эти английские термины — для большинства людей, говорящих на английском языке. Смирение — в основном религиозное (особенно для русского православия) чувство. Обычно человек покоряется высшему существу — Богу, но есть и другие значительные явления, на пример такие, как крестьянская обшина («мир»), которые могут вызывать это чувство.

Смирение (вместе с этимологически близкими формами) в целом традиционно расценивается русскими в положительном смысле. В частности, большинство пословиц на эту тему, собранных В. Далем, выражают одобрение:

Смирение — Богу угожденье, уму просвещенье, душе спасенье, дому благословенье и людям утешенье».

«Смиренье — девичье [молодцу] ожерелье».

«Смиренных духом Господь спасает».

«Тихо не лихо, а смирнее прибыльнее».

«Гордым Бог противится, а смиренным дает благодать»[1].

Анализируя семантику слова «смирение», лингвист Анна Вержбицкая говорит о «спокойном принятии судьбы, достигнутом через нравственное усилие, страдание и осознание полной зависимости от Бога, — причем о принятии не только в отношении непротивления злу, но и в отношении глубокого умиротворения и любви к ближнему» [2]. Таким образом, хотя смирение и подразумевает определенную степень психологического умиротворения, это не то же самое, что пассивность и бездействие. Оно достигается только мощным внутренним усилием, даже борьбой. При рассмотрении этой борьбы с психоаналитической точки зрения может оказаться, что она осуществляется через самоуничижение и саморазрушение, то есть в определенных ситуациях является мазохистской.

Некоторые русские мыслители, чувствуя мазохистский потенциал смирения, были исключением из большинства людей, оценивавших это явление положительно. В начале нашего века многие интеллигенты отрицали смирение, что негодующе отмечал Сергей Булгаков в своей статье в «Вехах» [3], хотя, как мы видели раньше, у интеллигенции было много и других путей к мазохизму. Николай Бердяев, как мы убедились, страстный защитник личной свободы, испытывает отвращение к «рабьему учению о смирении» [4]. Он чувствует, что русские смирением как бы извиняют свое постыдное поведение: «Русский человек привык думать, что бесчестность не великое зло, если при этом он смирен в душе, не гордится, не превозносится. Лучше смиренно грешить, — насмешливо говорит Бердяев, — чем гордо совершенствоваться». И в самом большом преступлении можно «смиренно каяться» [5].

Бердяев не имеет здесь в виду какого-то особенного преступника, но Фрейд в своем очерке о Достоевском пишет именно о таковом, вместе с тем выражая очень близкую к Бердяеву точку зрения:

«Ведь нравственным является человек, реагирующий уже на внутренне испытываемое искушение, при этом ему не поддаваясь. Кто же попеременно то грешит, то, раскаиваясь, ставит себе высокие нравственные цели, того легко упрекнуть в там, что