Украинский вопрос и политика идентичности - Алексей Ильич Миллер Страница 70

зависимости от того, насколько убедительной покажется читателю предложенная оценка значимости различных факторов, предопределивших неудачу проекта большой русской нации, рискнем настаивать, что именно сквозь призму соперничества этого проекта с украинским можно наиболее адекватно описать развитие событий в XIX в. и логику поведения их участников.

* * *

Разумеется, история русификации украинцев в XIX в. далеко не заканчивается. Однако условия и механизмы ее развития, равно как и русско-украинских отношений вообще, в XX в. принципиально меняются. Революция 1905 г. начала тот крайне спрессованный процесс пришествия массовой политики, который уже в годы Первой мировой войны и революции превратил проблемы классовой и национальной идентичности из предмета интереса узких групп интеллектуалов в достояние миллионов.

Военные события 1914–1920 гг.; первые опыты украинской государственности; захват власти большевиками[745]; создание Украинской ССР; политика коренизации, в ходе которой ликвидация безграмотности на Украине проводилась на украинском языке; институционализация этничности в СССР; коллективизация и связанный с ней организованный голод начала 30-х годов, страшнее всего ударивший именно по Украине; массовые репрессии против украинской культурной элиты в 30-е годы; Вторая мировая война и послевоенная реконструкция, вызвавшие новые перемещения десятков миллионов людей; противоречия послевоенного развития, когда одни украинцы сотнями отправлялись в лагеря по обвинению в буржуазном национализме, а другие составляли вместе с русскими костяк правившей империей номенклатуры; и, наконец, крах советского проекта в целом – все это уже совсем другая история. Трезвое изучение русско-украинских отношений в полном трагизма и противоречий XX в. сегодня только начинается[746].

Эти драматические повороты истории и создаваемые ими новые обстоятельства превратили проект большой русской нации в очевидный анахронизм. Постепенно взгляд на проблему, признававший особую украинскую идентичность, становится в России все более распространенным. Уже в 1905 г. Российская академия наук признала украинский самостоятельным развитым языком, а не, как официально на тот момент считалось, наречием русского. После 1917 г. только в среде эмиграции некоторые упрямцы сохраняли приверженность концепции большой русской нации в ее чистом виде. Так, знаменитый В. В. Шульгин, сын того самого В. Я. Шульгина, который редактировал «Киевлянин» в 1870-е годы, в 1922 г. на вопрос, что будет, если отпавшие от Российской империи новые государства попросятся обратно, отвечал: «Тогда вместо федерации пожаловать их "широкой автономией"… Весьма приемлемая, настоящая национальная автономия. В то время, как в этнографической России будут "областные" автономии, ну, скажем, области: Петроградская, Московская, Киевская, Харьковская, Одесская – здесь будут области: Литовская, Латышская, Грузинская. Там будет, например, "Киевская Областная Дума", а здесь "Литовский Сейм". Там (например, в "Харьковской Областной Думе") – председатель говорит обязательно по-Русски, а остальные – кто во что горазд, хоть по-"украински", – а здесь (например, в Латвии) председатель обязательно по-латышски, а остальные, если хотят, хоть, по-русски»[747].

Однако большинство тех русских, которые признавали отдельную украинскую идентичность, будь-то до краха Российской империи или после, не допускали создания отдельного от России украинского государства. «Естественное» развитие должно было, с их точки зрения, привести к добровольному федеративному союзу Украины и России. Украинскость в этом подходе уже не отрицалась как нечто противоестественное, лишенное оснований, а концепция объективного единства малороссов и великороссов сменялась идеей единства русских и украинцев, основанного на истории и воле. Как правило, эта воля виделась предопределенной, обусловленной своеобразными семейными узами. Теперь русское «идеальное Отечество» становилось «семейной собственностью», а отношения членов семьи и их иерархия определялась в категориях братства, где роль старшего принадлежала русским.

Эти взгляды, полуофициально принятые в советское время, в превращенной форме дожили до сегодняшнего дня. Александр Солженицын, например, в своем знаменитом эссе 1990 г. «Как нам обустроить Россию?» считал вполне возможным, а в некоторых случаях и весьма желательным отделение Прибалтики, Кавказа и Средней Азии, но настаивал на сохранении единства России, Украины, Белоруссии и Северного Казахстана с преобладанием восточнославянского населения. Вспомним, и как М. С. Горбачев накануне референдума о независимости Украины в своем обращении говорил, что не может представить Союз без Украины. Вряд ли он смог бы с той же искренностью и надеждой, что будет понят, сказать это в обращении к гражданам Таджикистана или Литвы. И снова проблема отнюдь не сводилась к размеру и ресурсам Украины. Уход Украины означал отвержение тех уз и ценностей, которые, казалось, должны были устоять после краха коммунизма, и потому этот уход был столь болезненно пережит в России, да и многими в Украине[748]. Впрочем, вернее будет сказать, переживается. «Будем сохранять теплое чувство единого треславянского народа: "А вы, украинцы, как и белорусы, – все равно наши братья!"» – это уже цитата из последней книги Солженицына[749]. Рассказанная нами история проекта большой русской нации и его краха завершена, но отголоски тех идей и сюжетов в новых условиях, в новых формах хорошо различимы и сегодня.

Источники

Архивные документы

Архив внешней политики Российской империи в Москве (далее – АВПРИ)

ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 469, 1863 год – ед. хр. 83; 1864 год – ед. хр. 73; 1866 год – ед. хр. 218, 219; оп. 470, 1877 год – ед. хр. 113.

ф. 135 (Секретный архив), оп. 467, ед. хр. 67.

ф. 155 (2-й (внешних сношений) департамент, 1 отд., 4 секретный стол) оп. 241, ед. хр. 1, 34; оп. 441, 1882 г. – ед. хр. 67, 74, 77, 1888 г. – ед. хр. 210.

Государственный архив Российской Федерации в Москве (далее – ГАРФ)

ф. 1090 (Секретный архив), оп. 1, ед. хр. 1762–1771.

ф. 109 (1-я экспедиция III отделения), оп. 37, ед. хр. 230, ч. 38; оп. 38, ед. хр. 23 (ч. 175, ч. 313); оп. 50, ед. хр. 85

ф. 569 (Лорис-Меликова М. Т.), оп. 1, ед. хр. 16, 24, 26.

ф. 583 (Половцева А. А.), оп. 1, ед. хр. 15–20, 60, 61, 72.

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки в Москве (далее – ОР РГБ)

ф. 120 (Каткова М. Н.), картон 1, ед. хр. 37, 57, 68; к. 2, ед. хр. 29; к. 43, ед. хр. 18; к. 46, 47, 55, ед. хр. 5.

ф. 169 (Милютина Д.), к. 14, ед. хр. 2, 3; к. 42, ед. хр. 5, к. 59, ед. хр. 32.

ф. 265 (Самариных), к. 82, ед. хр. 2 ф. 418 (Маслова В. П.), к. 1, ед. хр. 15.

Рукописный отдел Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (далее – РО РНБ)

ф. 208 (Головнина А. В.), ед. хр. 105

ф. 600 (Половцова А. А.), ед. хр. 606, 608.

ф. 385 (Костомарова Н. И.), ед. хр. 13.

Российский государственный исторический архив в Санкт-Петербурге (далее