Власть и решение - Панайотис Кондилис Страница 17

себя тот мир, в котором он сам может занять центральное место. Однако тот факт, что он находится в идеальном центре (своего) мира, редко подразумевает фактическое господство над другими; как правило, это означает соответствие (фиктивное, мнимое или также реальное) внутреннего закона и внешнего способа действия конкретной экзистенции общему смыслу картины мира, даже если экзистенция nolens volens[37] подчиняется господству другого: то самое соответствие может даже чудесным образом компенсировать эту подчиненность. Очень часто, и особенно в долговременных, устойчивых, иерархически структурированных группах, акт или процесс принятия решения индивидом совпадает с вживанием (Hineinleben) в пред-данный мир. В бурные переходные времена, когда основные ценности оказываются под вопросом, случается так, что индивид ищет свою идентичность в отождествлении с одной из сторон (гражданской войны), на которую за это время успела распасться ранее (относительно) однородная группа. Немалую роль в таких идентификациях играет особое притязание на власть, а именно потребность в признании со стороны определенных дружественных или враждебных лиц. Если решение в пользу одной из уже существующих сторон конфликта или в пользу какого-то образа жизни и связанной с ним идентичности не может гарантировать желаемого признания среди желаемых лиц, единичный человек создает для себя новые инстанции признания (например, грядущие поколения или Страшный суд), которые пусть и не имеют под собой никакой эмпирической основы, но в то же время являются эмпирически неопровержимыми. Таким образом, он может оставаться в центре мира даже ценой помещения этого мира на периферии преобладающих в настоящее время или даже всех наличествующих миров решений (Entscheidungswelten).

На основе понятийного аппарата, разработанного в этом разделе книги, достаточно просто – пусть в общих чертах – уяснить себе эти и подобные явления в жизни единичных людей. Однако огромное их разнообразие, невероятная способность к трансформации и неисчерпаемое множество конкретных ситуаций часто вынуждают ученых бессильно разводить руками при попытке интерпретации личных решений или жизненных историй. Ведь, как и они, мы также не знаем главных мотивов, которые работают на различных уровнях экзистенции; всё, на что мы способны, – это делать более или менее логичные рационализации. Таким образом, акт или процесс принятия решения в значительной степени уходит корнями в непостижимую биопсихическую основу существования. Тем не менее мы можем эмпирически утверждать, что никакая человеческая экзистенция не может избежать определенных формальных констант, а именно тех, которые обсуждались выше. Как в личных, так и в коллективных актах или процессах принятия решения задействована вся экзистенция – как сознательное и как бессознательное, как инстинкт и как дискурсивный разум. Стало быть, этот акт или процесс конкретизируется посредством малых и больших событий, малых и больших шагов и оценок, малых и больших симпатий и антипатий – как в долгосрочной перспективе, так и в каждый текущий момент. Благодаря работе множества видимых и невидимых лезвий формируется базовое отношение, которое затем на практике переходит в частичные решения. Эту экзистенциальную конкретность решения не замечают в том случае, если Я представляется как иерархия способностей, на вершине которой находится «разум». Во-первых, как уже говорилось выше, этот взгляд происходит из мира идей классической метафизики, а во-вторых, он несет в себе нормативное стремление к «разумной» управляемости, контролю бытия в смысле определенной ценностной шкалы. Вследствие этого сознательное, нормативно оцениваемое тождество прямо или косвенно заслоняет собой всю сложность конкретной и нормативно непредсказуемой экзистенции. Поэтому, говоря об идентичности, мы отказываемся дальше лить воду на мельницу идеалистической теории сознания и Я. Мы фокусируемся исключительно на самопонимании субъектов, принимающих решения, то есть на их убеждении в том, что у них будто бы есть твердая и осознанная идентичность, на которую можно опираться или просто ссылаться в своих действиях. В практическом отношении не имеет значения, основано ли чувство идентичности на фикции или же нет: если основано, то решающий момент всё равно остается прежним, а именно, что стремление к самосохранению требует такой фикции, а если не основано, то всё равно ничто не заставляет нас на манер нормативистов считать Я связующим звеном идей и желаний, руководящей инстанцией под эгидой «разума». Возможно, под влиянием схематизирующих образов, к которым привык наш ум, мы должны допустить существование чего-то, в чем или относительно чего существует связная и устойчивая ассоциация идей или желаний; однако, если воспользоваться другой метафорой, мы с тем же успехом можем представить себе это нечто как трепещущую тень, то мимолетную, то гнетущую – тень, чья неустранимость основывается именно на ее бесконечной гибкости, аналогичной и равной столь же бесконечному многообразию возможных конкретных ситуаций. Иными словами, потребность Я выразить себя в задающем ориентацию решении не (обязательно) является следствием его четко определенного и кристально чистого характера; с тем же успехом она может быть обусловлена его изначальной фрагментарностью и противоречивостью, которую необходимо компенсировать хотя бы временным равновесием и даже внешней согласованностью. Было бы целесообразно задаться вопросом, сохраняется ли, и если да, то в какой степени, ясное и постоянное чувство идентичности под пытливыми взглядами наших ближних, которые, со своей стороны, ищут фиксированные точки отсчета и склонны рассматривать индивида как одно и то же существо, несмотря на все акцидентальные изменения; ибо нельзя предполагать с абсолютной уверенностью, что индивидуум, встретив на улице свое Я (особенно в каком-нибудь прежнем его состоянии) в качестве самостоятельного индивида, сразу же распознает его облик и манеру поведения и без колебаний идентифицирует себя с ним. Ведь далеко не факт, что самосохранение и самовозвышение возможно только на основе объективно истинного самопознания фиксированной и непрерывной идентичности; Я борется не абстрактно за себя и для себя, а внутри конкретного мира, и поэтому перед лицом других, которые вынуждены хотя бы частично перенимать его имидж ввиду необходимости взаимопонимания, этот самый имидж неизбежно смешивается с самопониманием, неважно, в положительном смысле или в отрицательном, а именно в смысле безоглядной преданности или жесткого разграничения. В этих обстоятельствах желание отделить друг от друга «истинное» и «фиктивное», «изначальное» и «производное» Я равносильно решению задачи о квадратуре круга. Я формируется в решении как претензия на власть в конкретной ситуации, и никакая нормативная теория сознания не может отличить его от многосложной экзистенции, которая полностью вовлечена в это решение.

II. Голое и объективированное решение в социальных условиях борьбы за власть

То, почему соответствующий субъект должен приписывать объективность картине мира, вытекающей из его решения, объясняется сущностью и функцией самого решения: если оно призвано обеспечить способность ориентироваться и, таким образом, действовать, оно должно непременно транслировать уверенность в том, что оно соответствует природе вещей, по крайней мере в практическом отношении. Впрочем, этот момент обеспечен уже тем, что решение не