Война и общество - Синиша Малешевич Страница 82

ответственные позиции на поле боя, такие как офицеры, медики и священники, в целом еще менее опасаются за свою жизнь (Holmes, 1985: 142–6; Grossman, 1996). Поскольку все свое внимание они направляют на поддержание боеспособности взвода (посредством командования, пастырской или медицинской помощи) и редко или никогда не участвуют в поражении противника, им удается избежать напряжения и эмоционального истощения, которые влечет за собой участие в убийствах. В то же время их исключительное положение дает им ощущение групповой значимости, что усиливает чувство привязанности и, следовательно, делает более весомыми обязательства перед группой. Все это повышает готовность офицеров, медиков и священников к тому, чтобы пожертвовать своей жизнью ради группы.

Однако добровольное самопожертвование не относится к прерогативам исключительно некомбатантов. При том, что принятие смерти за других людей действительно не является массовой практикой по любым стандартам, оно происходит не так уж редко, как принято считать. Хотя популярные фильмы и романы преподносят самопожертвование как индивидуальный героический поступок необычайно альтруистичного человека, социологическая правда заключается в том, что большинство добровольных актов самопожертвования на самом деле являются коллективными явлениями. В терминах Дюркгейма (Durkheim, 2001: 221–35) такой альтруистический поступок проистекает из сверх интегрированного и сплоченного ощущения принадлежности к исключительной группе, при котором группа становится сакральной сферой: аскетические практики и совместно переносимые страдания превращают ее членов в эксклюзивное братство. Чем более интегрирована группа, тем больше вероятность того, что ее члены будут готовы умереть друг за друга. Опытный ветеран войны во Вьетнаме, который входил в состав такого внутренне сплоченного взвода, выразил свое восхищение поведением еще более тесной и эксклюзивной группы: «Я был восхищен этой командой. Для каждого из них эта командировка во Вьетнам была уже второй или третьей… Их братство было даже более крепким, чем наше… Они даже не думали о том, что рядом есть кто-то еще» (Baker, 1982: 121). Термин «братство» используется для описания такого чувства групповой привязанности не случайно. Крайне неблагоприятная, непредсказуемая и враждебная обстановка военных действий способствует усилению чувства солидарности на микроуровне, которое во многом напоминает родственные связи. Хотя в этих отношениях присутствует некий утилитарный элемент (когда человек готов пожертвовать собой ради других, предполагая, что другие сделают то же самое для него), эти отношения в значительной степени основаны на чувстве нормативного долга. Как в близких семейных отношениях мать или отец готовы на все, чтобы спасти своего больного или умирающего ребенка, так и сослуживцы из тесно сплоченного взвода испытывают подобное чувство родственной солидарности. Как утверждал Зиммель (Simmel, 1917), война – это «абсолютная ситуация», в которой переживания солдат обостряются до крайности, а чувство общности резко усиливается. Когда человек может в любую секунду погибнуть, и когда тонкая грань между жизнью и смертью зависит от прочности групповых связей, эти связи становятся священными, а сама группа приобретает большую значимость, чем отдельный ее участник. Другими словами, несмотря на официальные и даже личные заявления о том, что тот или иной солдат отдал жизнь за свою страну, этнический коллектив или идеологическую доктрину, большинство добровольных жертв на поле боя на самом деле приносятся ради гораздо меньшей группы – своего взвода, отряда, отделения или команды. Важность единства малых групп хорошо осознается военным истеблишментом. Поражение американцев во Вьетнаме было во многом связано с постепенным распадом солидарности на уровне малых воинских подразделений, в то время как политика Вьетконга, напротив, была направлена на «сплочение первичных звеньев» (Gabriel и Savage, 1979; Henderson, 1979). Аналогичным образом, ранний успех китайских военных в ходе войны в Корее был обусловлен реализацией стратегии, которая гарантировала, что «цели малых групп не расходились с целями более крупной организации» (Holmes, 1985: 296). Во время Ливанской войны 1982 года израильская армия широко использовала микроуровневую солидарность внутри взводов для оказания помощи военнослужащим, получившим психические травмы. Они развернули прифронтовые психиатрические центры, пациентов которых регулярно навещали их товарищи по взводу, «которые уверяли пострадавших, что те ни в коем случае не опозорены и во взводе будут рады их возвращению после лечения». Результатом применения такой практики стало то, что «почти 60 процентов пациентов были возвращены в строй» (Holmes, 1985: 259). Тот факт, что вооруженные силы в своем большинстве отказались от использования личного крупнокалиберного оружия в пользу систем вооружений, для использования которых требуются боевые расчеты, состоящие из нескольких человек, также является важным показателем цены сплоченности внутри малых групп. Даже в тех случаях, когда для применения оружия не требуется более одного военнослужащего, создание боевых расчетов, управляющих ракетными установками, минометами, пулеметами или базуками, укрепляет солидарность на микроуровне, поскольку солдаты, взаимодействующие на ежедневной основе, вырабатывают навыки взаимовыручки и сражаются вместе.

Подводя итог, можно сказать, что вопреки расхожим представлениям о том, что убивать на войне легко, а принесение себя в жертву ради других исключительно редкий феномен, и то, и другое является весьма непростым действием, требующим наличия концентрированной организационной поддержки и интенсивной солидарности на микроуровне. Военная обстановка радикально меняет отношения между людьми и создает условия, при которых самопожертвование во многих случаях становится более предпочтительным выбором, чем убийство, совершаемое лицом к лицу.

Заключение

Хотя трудно, если вообще возможно, представить себе современную войну без пропагандистских образов и сообщений, пропаганда не обладает тем всемогуществом, которое ей часто приписывают. Вместо того чтобы быть гигантским, всепроникающим инструментом для промывания мозгов, способным превратить миролюбивых людей в кровожадных головорезов, ее роль на самом деле куда скромнее. Во многих отношениях военная пропаганда – это не автономная сила, а паразитическое образование, питающееся уже существующими практиками, включая такие долгосрочные процессы, как центробежная идеологизация и кумулятивная бюрократизация принуждения/насилия. Пропаганда не создает и не может создать солидарность там, где ее нет изначально. Более того, ее сообщения и посылы жестко ограничены тем социальным порядком, частью которого она является и на который направлена. В этом смысле военная пропаганда – это, прежде всего, средство самолегитимизации общества. Пропаганда не столько меняет мышление и поведение целевой аудитории, сколько действует в режиме дорожного светофора, подавая четкие сигналы о том, кто является врагом, где он находится, как с ним следует обращаться и чем все это оправдано. В контексте войны такой подход, по сути, означает оправдание убийств и гибели людей. Однако большая часть этого оправдания направлена не на тех, кто непосредственно участвует в убийствах и погибает на поле боя, а на более широкую аудиторию наблюдателей. В ходе получения реального фронтового опыта, подразумевающего столкновение с противником лицом к лицу, пропагандистское влияние быстро рассеивается и исчезает. Осознание солдатом того, что его врагом выступает вовсе