Война и общество - Синиша Малешевич Страница 74

социальными нормами (например, «они нападают на детей, больных и пожилых мирных граждан»). В пропагандистских сообщениях регулярно используется такое описание черт характера, которое подразумевает приписывание (преимущественно негативных) индивидуальных качеств целым группам людей (например, «извращенный и вероломный характер “япошек”»), а также приводятся ассоциации с группами, сформированное восприятие которых со стороны общества является крайне негативным (например, во время Первой мировой войны в британских СМИ немцев регулярно сравнивали с «гуннами»). Наконец, действия оппонентов также подвергаются делегитимизации путем использования идеологических ярлыков, которые ассоциируются с крайне нежелательными или опасными политическими группами. Например, в зависимости от целевой аудитории на врагов обычно навешивают ярлыки «фашистов», «коммунистов», «расистов», «капиталистов» или «империалистов». Использование делегитимизирующих приемов помогает оправдать собственный образ действий, подтвердить моральное превосходство своих идеалов и представлений, прочертить более явно социальные границы между вовлеченными группами и облегчить продолжающиеся процессы внутригрупповой гомогенизации. Демонстрируя, что враг, исходя из представленных его характеристик и действий, не принадлежит к человеческому роду, гораздо легче оправдать действия своей стороны: монстры и звери не заслуживают человеческого сострадания.

Однако в этом преимущественно психологическом описании не учитывается тот факт, что характер, степень и интенсивность делегитимизации глубоко связаны с природой насильственного конфликта. Другими словами, не существует единой симметричной склонности к делегитимизации со стороны всех вовлеченных сторон, сама война диктует масштаб и структуру используемых методов делегитимизации. Например, войны за югославское наследство 1991–1995 годов характеризовались интенсивной пропагандистской войной между сторонами. Беглый взгляд на пропагандистские сообщения может показать, что обе стороны использовали схожие приемы, изображая своих врагов беспринципными и агрессивными. Однако асимметричный характер конфликта породил довольно разнообразные модели пропаганды. На ранних этапах войны более слабые в военном отношении хорватская и боснийская стороны, потерявшие значительные территории, сильно зависели от внешней поддержки, в то время как сербская сторона, унаследовавшая большие запасы вооружений от хорошо оснащенной югославской армии и добившаяся значительных военных успехов, практически не нуждалась в интернационализации конфликта. В результате, если хорватская и боснийская военная пропаганда делали акцент на делегитимизации целей, характера и самой природы сербской воинственности (и сербов как нации), чтобы заручиться поддержкой сочувствующего международного сообщества и собственного населения, то сербская военная пропаганда была почти полностью сосредоточена на самооправдании своих действий. Другими словами, если боснийские и хорватские пропагандисты подчеркивали моральную неполноценность сербов и абсолютную незаконность их территориальных притязаний, изображая их «ворами-убийцами», «дьяволами», «крысами» и «стервятниками», сербские пропагандисты направляли все свои усилия на создание положительных стереотипов о самих себе вместо делегитимизации двух других вовлеченных в конфликт сторон. С этой целью они изображали сербов как мирных и гордых жертв международного заговора, который устанавливал «новый мировой порядок» (Malešević и Uzelac, 1997; Malešević, 1998).

Использование стереотипов и делегитимизации помогает упростить пропагандистский нарратив и сформировать целостное сообщение для распространения среди целевой аудитории. Однако если упрощение представляется полезным приемом, то обман таковым не является. Чтобы добиться длительного успеха, военная пропаганда должна состоять из правдивых утверждений, поскольку только правда может быть объектом эффективной подачи информации.

Демократические истоки военной пропаганды

Изобретение и чрезмерное использование пропаганды часто ассоциируется с авторитарными и тоталитарными государствами, в то время как либерально-демократические порядки считаются менее нуждающимися в пропагандистских практиках и, следовательно, менее склонными к их применению. Когда демократические государства все же прибегают к пропаганде, например, во время войны, это обычно воспринимается как оборонительная стратегия, направленная на противодействие интенсивным пропагандистским сообщениям авторитарных вражеских режимов. Типичным примером является проведенное Ханной Арендт (Arendt, 1951: 344) различие между тоталитарной и нетоталитарной пропагандой: «Ложь тоталитарной пропаганды отличается от обычной лжи нетоталитарных режимов во время чрезвычайных событий тем, что первая последовательно отрицает какую-либо значимость фактов: любые факты могут быть изменены, и любая ложь может подаваться как правда. Нацистское влияние на немецкое сознание состоит прежде всего в том, что реальность превратилась в конгломерат постоянно меняющихся событий и лозунгов, в котором то, что сегодня объявлено правдой, завтра может стать ложью».

Однако такое предположение является как социологически упрощенным, так и исторически неверным. Жесткое разграничение демократических и недемократических политических порядков предполагает, что пропаганда почти всегда является навязыванием чужого мнения, что ее эффективное применение основывается либо на обмане, либо на страхе и что существование политических свобод препятствует ее распространению. Соответственно, общепринятое представление о том, что в отличие от авторитарных государств, которые навязывают искаженную правду и при помощи запугиваний и репрессий закрывают населению доступ к достоверной информации, демократические государства, будучи открытыми по своей сути, не нуждаются в пропаганде и не используют ее.

Однако такое понимание не только исходит из ошибочного убеждения, что пропаганда тождественна лжи, но и, что более важно, оперирует социологически неразвитой концепцией социального поведения. В некоторых отношениях такой взгляд сочетает в себе элементы платоновской модели человека, которая приравнивает сокрытие достоверной информации и знаний к злонамеренным действиям, и марксистской телеологии, которая подчеркивает структурную детерминацию популярных убеждений. В обоих случаях знание ассоциируется с истиной, а снятие внешних ограничений и репрессий неизбежно ведет к просвещению и, следовательно, к добродетельному социальному поведению. Однако после вклада, внесенного в изучение данного вопроса Мангеймом (Mannheim, 1966 [1936]), Куном (Kuhn, 1962), Адорно и Хоркхаймером (Adorno и Horkheimer, 1972), а также Фуко (Foucault, 1980), стало очевидно, что обладание истиной и свободой принимать собственные решения не приводит автоматически к добродетельному поведению. Напротив, поскольку в эпоху пост-Просвещения научно обоснованное знание приобрело почти монопольный статус, а (свободная) общественность весьма восприимчива к научно обоснованным (то есть фактологическим) интерпретациям реальности, это открывает новые возможности для распространения пропагандистских сообщений. Учитывая, что в современном контексте обладание знаниями и информацией часто приравнивается к моральному и материальному прогрессу, распространители знаний стали чрезвычайно влиятельными арбитрами повседневной жизни, и большая часть этой власти используется отнюдь не в благовидных целях. Проще говоря, демократическая среда не является неблагоприятной для пропаганды. Напротив, наличие свобод создает условия, при которых пропагандистская инициатива часто исходит от групп гражданского общества и свободных СМИ, а не от государственных аппаратов. Не случайно концепция ура-патриотизма родилась не в авторитарных всемогущих государствах, таких как нацистская Германия или Советский Союз, а в ярко выраженном либеральном климате Британии конца XIX века. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и Англо-бурской войны 1899–1902 годов гражданские объединения, государственные и частные средства массовой информации выступали за проведение крайне воинственной внешней политики, жесткое военное выступление Великобритании против России и за войну, направленную на уничтожение бурских республик. Наблюдая за формированием широкомасштабного общественного мнения, Дж. А. Хобсон первым заметил связь между шлягерами из мюзик-холла, церковными проповедями, «желтой» журналистикой и более широкой народной