Война и общество - Синиша Малешевич Страница 54

на обширные деспотические полномочия, китайским императорам не хватало инфраструктурных возможностей для глубокого проникновения в сельские районы собственной империи. Как показывает Джонс (Jones, 1987: 208–9), «Император… мог быть чрезвычайно возвышенным существом, но как только он выдавал своему провинциальному наместнику разрешение на охоту и получал за это свой “подарок”, на этом все и заканчивалось. Его роль была литургической и соответствующей ожидаемому церемониалу, который узаконивал систему в глазах местной элиты. Функция императора заключалась в том, чтобы быть посредником». Как результат, китайским императорам никогда не удавалось контролировать всю империю, а хронический фискальный кризис означал, что, в критические моменты вторжений противника с северных и западных рубежей местные мандарины часто предпочитали оставлять собранные налоги в своем распоряжении. Кроме того, конфуцианская протоидеология с большим недоверием относилась к военным: солдат презирали и боялись не меньше, чем «варваров»-захватчиков[65]. В свою очередь мандарины проводили политику по принципу «разделяй и властвуй» в отношении собственных военачальников и «варварских» вождей, живших на границах империи: «Умиротворение неблагонадежных элементов путем наделения благами, титулами и ритуальными ролями военных лидеров – вот рецепт, которым пользовались все сунские чиновники, будь то внутри или за границами Китая» (McNeill, 1982: 35). Конфуцианская протоидеология проводила четкое различие между сферами вэнь (наука и культура) и у (военное дело, физическая сила), при этом вэнь имела значительный приоритет над у (Herwig и др., 2003: 204).

Кроме того, постоянные придворные интриги и конфликты между мандаринами и придворными чиновниками (евнухами) подрывали стабильность империи. И что особенно важно, эти конфликты стали причиной беспрецедентного отката в развитии и изоляции от внешнего мира. Принятые в 1480 году решения двора династии Мин об отказе от морских исследований и военно-морской подготовки, разрушении астрономических часов (построенных в 1090 году), отказе от использования различных технологических изобретений, таких как прядильная машина и большие корабли, а также запрет на морскую торговлю привели к возвращению императорского Китая к традиционной ориентированной внутрь страны аграрной экономической модели и движению в направлении, противоположном европейскому. Переходу к такой реверсивной политике помимо борьбы за власть между мандаринами и евнухами в значительной степени способствовало крупное военное поражение, случившееся в 1428 году в Аннаме (Вьетнам) (Jones, 1987: 204; Hall, 1988). Хотя новая стратегия «обороны побережья, но без сражений на море» отчасти отражала геополитические изменения, вызванные периодическими вторжениями, а также неспособность империи содержать и организовывать большую армию, до сих пор не совсем ясно, почему эта же политика была продолжена при маньчжурских правителях, когда строительство Великой китайской стены было завершено и западные границы оказались надежно защищены. Несмотря на то, что эпоха империи Цин принесла больше стабильности, экономическое развитие и значительный рост масштабов сельскохозяйственной обработки земли, результатом чего стало резкое увеличение численности населения в три раза между началом и концом XVIII века (Adshead, 1995: 253), империя оставалась глубоко консервативной и враждебной по отношению как к внедрению научно-технических изобретений, так и к развитию военно-морского флота.

Отчасти такое положение дел объясняется гегемонистским положением маньчжурского меньшинства, которое дистанцировалось от ханьского большинства. Это выражалось как в брачных связях, так и в раздельных местах проживания. В этом смысле тезис Гумпловича и Ратценхофера о завоевании, а также «закон культурной пирамиды» Рюстова находят свое яркое подтверждение, поскольку первоочередным желанием маньчжурских правителей-завоевателей (численностью менее 5 миллионов человек) было установление и закрепление своей власти над более чем 400-миллионным ханьским крестьянством (Jones, 1987; Darwin, 2008: 131–2). В этом процессе конфуцианская протоидеология, построенная на идеях, прославляющих послушание и уважение к социальным условностям[66], была усовершенствована через институт мандариата и успешно узаконила существующую асимметрию власти между маньчжурской элитой и ханьским большинством. Утвердив свое господство путем завоеваний в 1600-х годах и убив при этом 25 миллионов человек, или 17 % населения Китая (Jones, 1987: 36), правители династии Цин строили свою империю на основе хищнической системы господства и не особенно интересовались внешним миром. В результате большинство войн, которые велись на этой территории, носили локальный характер и представляли собой крайне разрушительные гражданские восстания и вечные конфликты за династическую преемственность, что обычно становилось пагубным для экономического и политического развития. Будучи замкнутой на себя империей, Китай не имел опыта взаимодействия с многополярной системой конкурирующих государств европейского типа, и, несмотря на экономическую стабильность и способность прокормить свое огромное население, империя по-прежнему не желала и не могла совершить переход к индустриальной эпохе. Несмотря на изначально высокий уровень урбанизации, города империи не имели автономии, внешняя торговля на протяжении большей части XIV, XV и XVI веков была запрещена, при этом не существовало ни системы гражданской полиции, ни установленных или демаркированных границ на севере и западе. Вместо того чтобы стать государственным институтом, вооруженные силы оставались частной собственностью правителей: «Император содержал армию в основном для защиты собственных интересов, таких, например, как охрана Великого канала, маршрута, по которому зерно, получаемое в качестве дани, доставлялось ко двору в Пекине» (Jones, 1987: 207). И, наконец, экономическая стабильность загнала империю в «ловушку высокоуровневого равновесия» – состояние, в котором укрепление культурного, политического и экономического консерватизма препятствовало социальным изменениям (Darwin, 2008: 201)[67].

Индия

Большинство войн, которые велись на территории императорского Китая, были разрушительными, а значит, пагубными для социального прогресса; однако исторический опыт индийского субконтинента показывает, насколько далеко может зайти разрушительный потенциал войны. Тот факт, что на индийском субконтиненте в разное время существовали государства, различавшиеся как по размеру, так и по своему могуществу, а север и юг объединялись в единое целое лишь трижды за всю долгую историю[68], может свидетельствовать о наличии благоприятных структурных предпосылок для возникновения многополярной системы конкурирующих государств, характерной для западноевропейских условий перехода к современности. Тем не менее пройти путь развития, аналогичный европейскому, мешала не только хроническая нестабильность образовавшихся здесь государств, но и протоидеологическая структура Индии, которая фактически лишь усугубляла вред, наносимый существованием организационного разнообразия. Формирование социума по кастовому принципу (варны), при котором социальная структура иерархически организована в соответствии с кастовой принадлежностью, оказалось важнейшим генератором структурной нестабильности, сделавшей индийские войны особенно разрушительными.

Кастовая система была укоренена в ведическом учении, которое различает четыре основные касты (джати), возникшие в результате профессиональной специализации, социальных и диетических правил, а также строгих эндогамных принципов, установленных для жесткого разделения следующих кастовых групп: брахманы (жрецы и учителя), кшатрии (воины и правители), вайшьи (земледельцы, торговцы и ремесленники) и шудры (рабочие и слуги). Остальная часть населения – неприкасаемые (далиты) – не входила в первоначальную систему варн и считалась ритуально нечистой, поскольку любой