Война и общество - Синиша Малешевич Страница 36

другую часть – в лояльных послушных граждан. По оценкам, до 40 % населения Апеннинского полуострова в I веке до н.э. составляли рабы (Hopkins, 1978: 102). Если ранняя римская экспансия напоминала действия оппенгеймеровских «медведей» (Oppenheimer, 2007), которые сокрушали врагов своей мощной военной силой, то зрелая империя предпочитала роль «пасечника», устанавливающего свое господство через ассимиляцию и экономическую эксплуатацию. Модель культурной пирамиды Рюстова (Rustow, 1980) хорошо подходит для данного случая, поскольку суперстратификация использовалась для принуждения более слабого врага, приобретения рабов и установления отношений группового господства. Кроме того, организационный потенциал и дополнительные богатства, приобретенные благодаря военной мощи, сыграли решающую роль в появлении и поддержании тех групп людей, которые могли специализироваться уже не на ручном труде, а в основном на дискурсивных видах деятельности: сенаторов, полководцев, поэтов и других патрициев.

Однако и с этими классическими теориями есть проблемы, поскольку они не могут объяснить тот факт, что Римская империя предпочитала не порабощать с помощью своей военной силы целые народы, а стремилась приспособить и постепенно ассимилировать элиту побежденных врагов. Фактически успех управления столь огромной империей отчасти основывался на использовании местной элиты, которая после капитуляции становилась неотъемлемой частью римской административной структуры. Вероятность сохранения их привилегий или даже дальнейшего карьерного продвижения сильно зависела от степени их культурной, протоидеологической ассимиляции. Римская империя потратила много энергии и ресурсов на романизацию своих граждан: «Эта сознательная политика включала в себя обучение языку и грамотности, строительство театров и амфитеатров, а также свободную интеграцию местных культов в римские» (Mann, 1986: 269). Другими словами, социальная организация и протоидеология в своей совокупности являлись краеугольным камнем римской военной и политической гегемонии.

Война и насилие в эпоху Средневековья

Одна из сильнейших сторон Римской империи – опора на местную элиту в управлении завоеванными провинциями, федератами (foederati) – в момент, когда империя начала разрушаться, оказалась и одной из ее главных слабостей. Изнурительная персидская кампания 363 года н.э., катастрофическое поражение в готской войне в битве при Адрианополе в 378 году, которое часто описывают как самое страшное поражение римской армии со времен Канн 216 года до н.э. (Oman, 1968: 4), и резкий экономический спад – все это способствовало падению. Все попытки воссоединения восточной и западной частей империи были в конечном итоге подорваны постепенной «варваризацией» институционального краеугольного камня западного государственного устройства – ее армии. Как только крупные отряды «варварских федератов» стали использоваться «уже не в качестве вспомогательных подразделений под управлением имперских командующих, как это делалось раньше, а были включены в основные отряды в качестве союзных войск под руководством своих собственных лидеров» (Keegan, 1994: 288), римская армия, а вместе с ней и сама империя подверглись де-романизации, как в организационном, так и в протоидеологическом смысле[45]. Этот процесс привел к потере сплоченной силы, способной сохранить лояльность разрозненных конгломератов племенных образований, вторгавшихся на территорию Западной Римской империи.

Кроме того, с военной точки зрения битва при Адрианополе стала знаковой для наступления нового времени, поскольку в ходе этого сражения тяжелая кавалерия проявила себя как гораздо более мощная военная машина по сравнению с увядающей пехотой римлян. Как пишет Оман (Oman, 1968: 6), «После этой победы “готы” окончательно превратились в законодателей войны, родоначальников всех рыцарей Средневековья, положив начало тому господству всадников, которому суждено было продлиться тысячу лет». Хотя кавалерию на тот момент нельзя было считать новым изобретением, поскольку, восходя к ассирийским всадникам 600 года до н.э., она неоднократно появлялась на исторической сцене, но отсутствие возможности полностью контролировать лошадей сводило ее использование к второстепенным функциям, таким как охрана отрядов пехоты. За явным исключением воинов кочевых племен от Аттилы и Чингисхана до Тамерлана, большинству армий оседлого населения пришлось ждать изобретения седла и стремян, чтобы тяжелая кавалерия могла быть использована в качестве серьезного инструмента при ведении боевых действий[46].

Долговечность восточной части Римской империи, позже ставшей известной как Византия, во многом объясняется ее способностью прибегнуть к использованию альтернативной модели социальной организации и протоидеологии.

Византийское государство не только сделало ставку на кавалерию в качестве основного рода войск для ведения войн, но и внесло радикальные изменения в военную и административную организацию. В отличие от своего западного аналога, Византийская империя была гораздо более централизованной, а император брал на себя роль абсолютного правителя, освященного теорией божественного происхождения. Основанное на судебном праве гражданское управление значительно усилилось в конце VIII века, когда служители церкви, сакелларии, стали выступать в качестве главных администраторов государства. Важность военного дела стала заметна с формированием новой региональной системы при императоре Констанции II. Отдельные административные и военные единицы (тематы) управлялись военными наместниками, стратегами, что подчеркивало военный характер государственной бюрократии. Хотя в терминах Вебера (Weber, 1968: 1013) такую форму управления следует отнести к патримониальной, при которой власть зависит от воли императора, а не принадлежит назначаемым должностным лицам, для своего времени это была довольно эффективная и сложная модель административного управления. Она предусматривала разделение сфер ответственности между различными органами и даже сыграла важную роль в создании первого в истории агентства, целью которого был сбор внешней разведывательной информации, – «Бюро варваров» (Antonucci, 1993). Социальная значимость такого подхода к административному управлению стала особенно очевидной в VIII и IX веках, когда государственная служба приобрела настолько высокую важность, что прокладывала прямой путь к аристократическому статусу (Angold, 2001; Neville, 2004; Mango, 2005).

Военная реформа империи помогла создать эффективную и дисциплинированную армию и флот. На протяжении почти пяти веков (с седьмого по одиннадцатый) ее вооруженные силы были самыми мощными и наиболее организованными в мире (Dupuy и Dupuy, 1986: 214). Помимо того, что Константинополь был защищен непреодолимыми стенами (до XI века), империя также могла похвастаться сильной экономикой, процветающим крестьянством и эффективной системой налогообложения, что способствовало созданию мощной и успешной военной машины. Тем не менее система тематов содержала в себе семена саморазрушения, поскольку способствовала росту аристократии, которая в конечном итоге стала доминировать в армии и дестабилизировала центральную власть. Как только система тематов рухнула (в XI веке), империя была вынуждена все больше полагаться на профессиональные войска, тагматы, которые в значительной степени были укомплектованы за счет иностранных наемников и уже не являлись столь же надежными, как солдаты ранней Византии.

Помимо обладания административной и военной мощью, Византийская империя стала первым государством, полностью принявшим христианство в качестве нормативистской, то есть поддерживаемой государством, протоидеологии. Особую роль в этом сыграл Юстиниан I (527–565 годы н.э.), который своими реформами кодифицировал и ввел в действие римское право на всей территории