Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества - Маршалл Салинз Страница 8

бы судить о действиях людей» (Anderson 1990, 70). Это была система с «божественностью, имманентной миру» (70), «силой», присущей человеческой среде обитания и в то же время сосредоточенной в человеческом обществе в качестве источника «плодородия, процветания, стабильности и славы» (32). «Проявляющаяся в каждом аспекте природного мира», сила присутствовала в «скалах, деревьях, облаках и огне, но ее суть [была] выражена в центральной тайне жизни, процессе рождения и обновления». Таким образом она обеспечивала «основную связь между “анимизмом” яванских деревень и высоко метафизическим пантеизмом городских центров» (22).

Затем добавляется «модернистская исламская космология», которая сводит имманентистское ощущение силы, наполняющей вселенную, к «божеству, отрезанному от творений Его рук. Между Богом и человеком существует неизмеримое расстояние. <…> Поэтому сила в некотором смысле удалена от мира, поскольку она принадлежит Богу, Который не от мира сего, но выше и предшествует ему. Более того, поскольку пропасть между Богом и человеком огромна, а Его сила абсолютна, все люди предстают одинаково ничтожными перед Его величием» (Anderson 1990, 70). Это в имманентистском режиме люди могут приблизиться к божественности и даже присвоить ее – в актах высокомерия, которое, как мы увидим далее, создает общество, где люди не низведены до ничтожества недостижимым божеством, а наделены силой благодаря своим разнообразным отношениям с божественными существами, окружающими их.

Начало освобождения человека от божественной власти – одна из тем замечательной статьи историка поздней Античности Питера Брауна (Brown 1975) о трансцендентальной революции, особенно примечательной тем, что в ней говорится не об истоках осевого времени, а о развитии Высокого Средневековья в западном христианстве XI и XII веков.

Эти время и место свидетельствуют о неравномерном развитии трансцендентализма, где трансцендентный Бог пребывает над человеческим населением, хорошо знакомым со святыми, призраками, ведьмами и «духами природы», включая монахов, которые технически не были людьми, так как вели жизнь ангелов. Что касается ангелов, то Питер Браун иллюстрирует «близость и сопредельность святого» в раннем Средневековье примером: если священнику, служившему у алтаря, нужно было сплюнуть, он должен был сделать это в сторону или назад, «ибо у алтаря стоят ангелы». Присутствие «нечеловека в обществе, – комментирует Браун, – доступно всем для всех целей» (141).

В Кентерберийском соборе в 1050 году могла использоваться одна и та же купель в один день и для крещения младенца, и для погружения взрослого, чтобы получить божественный вердикт в судебном деле. Отталкиваясь от условия, что «если когда-либо и существовала область взаимопроникновения священного и профанного, то это были ордалии»[25] (135), Браун рассматривает последующую судьбу ордалий как символичную относительно вытеснения божественного из земного города в латинском христианстве. В 1205 году Латеранский собор подорвал ордалии запретом использования литургического благословения, санкционировавшего такие святотатственные акты «искушения Бога». В конце концов от них отказались, когда они подверглись резкой критике духовенства как древний грубый, простонародный обычай, который терпели на протяжении веков «только в качестве уступки Церкви жестоким сердцам германских варваров» (136).

Как часто говорится, с XI века Западная Европа начала переживать радикальные демографические и институциональные изменения – от значительного увеличения численности населения и производительности сельского хозяйства до новых форм сообщества, возрождения римского права, усиления королевской власти, появления рыцарства, литературы на народных языках, роста городов и многого другого. Не стоит забывать и о новых знаниях, полученных от арабских и древнегреческих ученых: последние, например труды Аристотеля, в основном передавались при посредстве первых через мусульманскую Испанию и Сицилию.

Результатом стал философский переворот, затронувший самые разные институциональные сферы. «Методы логического упорядочения и анализа, а также склад мышления, связанный с изучением логики, проникли в право, политику, грамматику и риторику – и это лишь некоторые из затронутых областей» (Southern 1953, 181–182). Особый интерес для настоящего рассуждения представляет возможное влияние «Категорий» Аристотеля на раннесредневековый мир, в котором божественное в различных формах все еще присутствовало и было доступно человечеству. По словам английского медиевиста Р. У. Саутерна, «Категории» вызывали необычайное восхищение в X и XI веках. В принципе, девять аристотелевских категорий могли изменить конфигурацию средневековой онтологии, поскольку количество, качество, отношение, состояние, пространство, время, обладание, действие и претерпевание «исчерпывают всевозможные способы, с помощью которых можно рассматривать любой конкретный объект» (180). Заметим, однако, что в аристотелевской схеме того, что можно сказать о любом объекте, отсутствует фундаментальная категория предыдущей эпохи: отсутствует личностность – обитающая в нем душа или существо, которое самостоятельно управляет любой вещью.

Новая эпоха XI и XII веков, как отмечает Браун, ознаменовалась «появлением принципиально новых взглядов на вселенную. Хоть они и сильно отличались от любого современного взгляда, но все же были “современными”, поскольку больше не пронизывались обращением к человеку. Раньше гроза демонстрировала либо гнев Бога, либо зависть демонов, и оба были направлены на людей» (Brown 1975, 141).

Я уделяю значительное место исследованию Питера Брауна, потому что его анализ перехода к трансценденции после осевого времени блестяще раскрывает ключевые характеристики имманентистского состояния, начиная с вопроса о субъекте и объекте. Как он отмечает, в раннем Средневековье смешение сакрального и профанного, заключающееся в превращении нечеловеческой личностности во внутреннее качество материальных вещей, на каждом шагу размывало границу объективного и субъективного. «Это была странно субъективная объективность» (1975, 142). Отношение человека к миру было не отношением персон к вещам, а в значительной степени – отношением персон к персонам.

Иначе говоря, вместо ощущения объективности это было состояние интерсубъективности. Для сравнения: структурные изменения XII века кардинально изменили отношения между субъективным и объективным. Как описывает эту трансформацию Браун, избавив человеческую деятельность от ее субъективных, сверхъестественных источников, такие вещи, как логические рассуждения, право и эксплуатация природы, обрели «непрозрачность, безличную объективность и самоценность, которой не было в предыдущие века» (144).

И это справедливое наблюдение, даже если речь идет лишь о фундаментальном импульсе трансформации, которую еще предстоит завершить. Оно указывает на важнейшее структурное дополнение трансцендентальной революции – появление гуманизированных институтов, когда божественное удаляется в потустороннюю реальность.

Человеческий порядок становится автономно развивающимся. «Политическая власть все больше использовалась без религиозных атрибутов. Правительство было тем, что правительство делало: правители… восходили на трон, чтобы осуществлять ту реальную власть, которой они фактически обладали» (135). Очевидно, что такая ситуация не сформировалась полностью к XII веку, но Питер Браун, таким образом, обнаружил истоки и импульсы трансцендентализма, которые получили завершение в раннее Новое время и которые должны были кардинально изменить политические практики, включая в том числе идеи Макиавелли, оправдывавшего трансценденталистский разрыв и тем самым легитимировавшего автономную сферу государства.

Наконец, несколько слов об антропологических методах. Должно быть достаточно ясно, что, хотя мне это не всегда удается, я