Великое молчание: наука и философия парадокса Ферми - Милан М. Чиркович Страница 32

определения жизни не мешало и не препятствовало исследованиям в эволюционной биологии, а неопределенность в дефиниции Вселенной не мешала и не препятствовала исследованиям в космологии. Таким образом, сильное и широко распространенное желание бичевать SETI как проект, испытывающий «трудности с дефинициями», говорит нам больше о глубокой и иррациональной неприязни к SETI, нежели о самом этом начинании.

Тот факт, что SETI недавно отметил свой полувековой юбилей, в данном отношении уводит в сторону, подобно часто повторяемому и лестному9 — но, строго говоря, ошибочному! — утверждению, что древние друиды, строители Стоунхенджа и других мегалитических памятников, занимались астрономией. Действительно, они обладали важными астрономическими знаниями и, возможно, даже умели предсказывать определенные астрономические явления, такие как восход и заход небесных тел, имевших для них культурное значение. Однако астрономические знания — это лишь необходимое, но не достаточное условие для занятия астрономией как исследовательской дисциплиной. Систематика, теоретическая база, понятие о причинах и стремление их понять — всё то, что является истоком начинания, которое мы называем наукой (включая астрономию), берет свое начало лишь во времена позднего Возрождения, в частности в трудах Коперника, Тихо, Везалия, Кеплера и, прежде всего, Галилея. То же самое относится и к SETI: нечто существовало с конца 1950-х годов, но оно не было достаточно хорошо обосновано до гораздо более позднего времени.

Можно пойти дальше и заявить, что настоящий SETI еще едва ли начался (что объясняет, в более чем формальном смысле и без всякого каламбура, почему он до сих пор не увенчался успехом).10 Именно это пограничное, изменчивое состояние делает его еще более интересным и интригующим в эти дни астробиологической революции. Таким образом, что касается вопроса дефиниций, нет видимых причин, по которым нам следовало бы подходить к исследованиям в области астробиологии и SETI как-то иначе, нежели это было наглядно продемонстрировано в истории других научных дисциплин. Интуитивные концепции жизни и разума развиты достаточно, чтобы сделать возможными плодотворные исследования в этих областях, точно так же, как интуитивное представление о жизни позволяет проводить исследования в земной биологии и других науках о жизни. Что еще более существенно, интуитивное распознавание таких культурных свойств, как развитые технологии, готовность к коммуникации, ксенофобия/ксенофилия и тому подобное, необходимо для формулирования деятельности в рамках SETI, хотя впоследствии, по мере достижения лучшего понимания, его можно будет отбросить, подобно строительным лесам.

Ясно, например, что дарвиновская эволюция на Земле привела в лучшем случае к появлению лишь нескольких разумных видов11 и только одного, обладающего технологическими возможностями для участия в исследованиях SETI и аналогичной космической деятельности. В этом контексте точное определение разумного вида (и тем более вида, обладающего сознанием; см. тревожные замечания таких исследователей, как Джулиан Джейнс, Дэвид Рауп, Тор Норретрандерс и Кристоф Кох, показывающие, что сознание в любом случае представляет собой гораздо меньше того, что под ним понимается в обиходе12) излишне; хотя понимание того, что в контексте SETI всё может быть радикально иначе, весьма желательно, нам необходимо действовать в том же, в широком смысле операционалистском ключе. По этой причине мы будем использовать термины «внеземной разум», «разумные существа», «софонты» и так далее в их нетехнических или обиходных значениях — примерно как условные обозначения для существ, в осмысленном взаимодействии с которыми мы заинтересованы. Дэвид Лэмб следующим образом резюмировал этот прагматичный подход:13

Что мы обычно имеем в виду, когда говорим о «разуме»? Его трудно определить, но он должен включать в себя некоторые из следующих характеристик: способности к рассуждению, творчество, изобретательность, воображение, дальновидность, рефлексию, способность к обучению, решению задач и некоторые коммуникативные способности. Они должны использоваться таким образом, чтобы это свидетельствовало об определенной координации. В этом отношении было бы ошибкой начинать с определения разума; скорее, лучше указать на то, что он делает на самом деле и что ему действительно требуется для функционирования.

Это интуитивное понимание остается в силе, даже если конкретное взаимодействие считается нежелательным по соображениям безопасности, морали или по каким-то иным причинам; оно также применимо, если взаимодействие носит чисто односторонний или «археологический» характер, то есть если мы обнаруживаем следы и останки древней технологической цивилизации, которая к настоящему времени уже угасла. Во всех этих случаях, по-видимому, нет никаких сомнений в разумном аспекте рассматриваемых существ, независимо от того, существуют ли они в настоящее время или нет, дружественны ли они, безразличны или враждебны и так далее.

В оставшейся части этой главы я рассмотрю четыре важнейших философских допущения, встроенных (обычно неявно или даже бессознательно) во все формулировки парадокса Ферми. После этого я рассмотрю ключевой методологический принцип — неисключительность, очерченный в разделе 1.5, который необходим для оценки решений. Наконец, будут кратко исследованы несколько вспомогательных вопросов, сопутствующих любому релевантному обсуждению проблемы, в частности, влияние постбиологической эволюции и применимость (или неприменимость) пресловутого уравнения Дрейка.

3.2  Философский натурализм

Здесь нет необходимости пускаться в пространные дебаты о метафизическом натурализме.14 Достаточно использовать значительно сокращенную версию философской доктрины методологического натурализма, которая гласит, что мы не должны призывать на помощь сверхъестественные силы и способности в поисках объяснения наблюдаемых явлений. Это, очевидно, не предполагает какого-либо отношения к существованию таких сверхъестественных сил, а лишь означает, что наши объяснительные механизмы не апеллируют к ним ни явно, ни неявно. Возникший из светской мысли Просвещения, методологический натурализм лучше всего выражен в знаменитой фразе Лапласа, адресованной первому консулу Французской республики Наполеону Бонапарту: Je n’avais pas besoin de cette hypothèse-là.15

Очевидно, что методологический натурализм является основой всей науки, насущным хлебом как повседневных исследований, так и наших грандиозных теоретических синтезов. Он оказался чрезвычайно успешным и до сих пор не столкнулся ни с какими существенными препятствиями. (Здесь я пренебрегаю идеологическим попугайничаньем креационистов и сторонников теории «разумного замысла», поскольку оно лишено какого-либо интересного содержания.) Хотя само по себе это не означает, что он останется столь же успешным и впредь — это было бы плохой формой индуктивизма, — у нас, безусловно, нет никаких оснований сомневаться в нем как в рабочей гипотезе при рассмотрении парадокса Ферми.

Успехи науки со времен так называемой научной революции XVII века привели к мировоззрению, которое можно назвать натуралистическим, поскольку оно предполагает отсутствие сверхъестественных сил и влияний на явления, с которыми имеет дело наука.16 Здесь, как и в случае с разумом или обнаружимостью, я использую грубое, нетехническое определение, которое вполне достаточно для осмысленной дискуссии.

В истории были и некоторые примечательные исключения из этого правила. Например, Альфред Рассел Уоллес, первооткрыватель (совместно с Дарвином) естественного отбора,