Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга Страница 81

Йеб и Безымянное Божество и как каждого Она нарекла и каждому дала плоть слов и каждый славит Её своими словами и паузами и дарует Ей жизнь свою и смерть свою ибо Она есть имя имён и нарекла себя Ли Тх’эррАа Турэ…» — здесь Раткер остановился; как признался профессор в последнем письме Филоне, послужившем одновременно предсмертной запиской, когда его губы произнесли вслед за пишущей рукой запретное имя прабожества, которое было древнее Великих Древних, то тело словно парализовало. Вдруг до него донеслось тревожное звучание флейт и сквозь окружающее пространство стало просачиваться какое-то фосфоресцирующее свечение, цвет которого невозможно было охарактеризовать словами; в этом интенсифицирующемся свечении постепенно скрывались мебель и любые предметы, словно неописуемая сила пожирала реальность — мнимую реальность, где, как убедил себя впоследствии профессор, его тело пребывало в ожидании этого самого момента. Когда вой флейт достиг невыносимой, обжигающей высоты, Раткер почувствовал, что больше ни к чему не прикасается и парит в кошмарной бездне невыразимого, растворяется в тотальности абсолютной неразличимости бытия. Затем неподконтрольное тело профессора ощутило движение, какую-то принуждавшую его силу — по его словам, нечто стало водить им, выписывать им неведомые символы, больше всего напоминавшие те непроизносимые богомерзкие слова, начертанные нечеловеческой — теперь он был в этом уверен — конечностью в записной книжке незнакомца, назвавшего себя Высоким Стражем. Эта сладостно-мучительная пытка продолжалась невозможно долго, ибо то было внеземное время, опыт переживания которого не поддаётся выражению в имеющихся у нас категориях и понятиях. Раткер не сумел осознать, когда она прекратилась, когда к нему вернулась возможность управлять телом и он обнаружил себя посреди однообразной, покрытой сухой травой холмистой равнины, над которой сияли три ярко-оранжевые, точно подброшенные к небу апельсины, луны. Бродя по бесконечной равнине, он крутил головой из стороны в сторону, всматривался, чтобы обнаружить в отвратительной ландшафтной пустоте хоть какой-то объект. Эти блуждания прервались, когда он заметил подозрительный отблеск под ногами. Опустившись к земле, Раткер нащупал в траве маленький серебряный замочек, защёлкнутый и не желавший раскрываться. Когда он снова выпрямился, то узрел прямо перед собой одиноко стоящее старое кресло. В кресле сидело кошмарное существо, от одного вида которого Раткер почувствовал, что кровь застывает в его жилах. Оно лишь до некоторой степени могло быть названо человекоподобным и походило скорее на полутораметровую прямоходящую саламандру, чья скользкая кожа была испещрена узорами, больше напоминавшими полустёртые письмена. Шокированный увиденным, Раткер не сразу обратил внимание, что в перепончатых лапах существо держало книгу; он предположил было, что пред ним та самая запретная книга о Граде Отадоя, и несказанно разочаровался (и, вероятно, именно в этот момент окончательно отдался подступающему безумию), узнав в протянутом ему томе образчик наивульгарнейшей сентиментальной прозы — сборник новелл Каролины Фойер под названием «Любовное ремесло». Эту книгу он видел прежде на столе у Филоны, отдыхавшей с помощью подобного чтива от возни с документами и редактуры статей, и даже помнил, как она со смехом пересказала ему сюжет особенно позабавившей её истории.

В центре сюжета новеллы находилась графиня Александрийская — молодая вдова, потерявшая супруга на войне и страдавшая от одиночества. День ото дня графиня всё тяжелее переживала необходимость участвовать в светских ритуалах и отбиваться от поклонников, осторожно намекавших или открыто заявлявших о своих намерениях связать судьбу с вдовствующей аристократкой и вернуть в её жизнь страсть и счастье. Высший свет не просто раздражал, но буквально пытал её; она стала даже задумываться о самоубийстве и в театре предпочитала смотреть одни лишь трагедии. Но однажды, после того как война, стоившая жизни её супругу, закончилась, на имя графини Александрийской пришло письмо от неожиданного адресата. Автор письма утверждал, что знал покойного графа — страшно высокого человека с тёмными глазами, чей сапфировый перстень украшал длиннохвостый дракон. Больше того — когда графа взяли в плен, этот человек, призванный на службу враждебной державой, был охранником в лагере для военнопленных. За те несколько месяцев, что оставались у графа до расстрела, адресант успел подружиться с ним, услышать всю его историю — и безнадёжно влюбиться в прекрасную, не имеющую равных графиню, пусть и знакомую только с чужих слов. После войны автор письма вернулся к мирной жизни и тому единственному занятию, для которого, как он считал, действительно обладал подходящим талантом — к поэзии. Однако если другие стихотворцы проигравшей державы впустую занимались рифмованной рефлексией над обстоятельствами поражения и утратой каких-либо смыслов, он обнаружил невозможность писать ни о чём, кроме любви — любви к ней, пронизывавшей каждое его слово даже в том случае, когда на первый взгляд стихи были посвящены чему-то другому. В качестве доказательства он закончил письмо стансами собственного сочинения, начинавшимися так: «Всякое земное тело сделано из слов…» — и графиня, которая прежде не была такой уж большой поклонницей поэзии, не могла не признать, что и впрямь почувствовала себя тем единственным существом, кому строки эти в действительности предназначались. Так или иначе, она не написала никакого ответа — слишком изнурённая меланхолией, графиня просто не находила сил откликнуться на настойчивую речь стихотворца. Впрочем, тот не отчаялся, и уже через пару недель графиня получила новое письмо, ещё более страстное и изящно сложенное, выражавшее абсолютную уверенность в том, что в сердце её уже зародилась искра желания встречи с ним. Письмо заканчивалось сонетом: «Люцифер был звездой, прежде чем упасть с неба…» — и уже на следующую ночь графиня обнаружила, что запомнила текст наизусть и теперь никак не может выбросить из головы. Однако она снова не ответила и всё же получила очередное послание, где, словно догадываясь обо всех мыслях графини, пишущий заверил, что ему и не требуется никаких реплик и что для него важнее всего то, сколь внимательно она читает каждую его строчку. «То ли наглость, то ли судьба…» — размышляло стихотворение, заключавшее письмо. За ним последовали и другие, каждые две или три недели — горячечная речь и проникновенный образ: «Налей мне голубого кюрасао…»; «Мне не впервой просить прощения у камня…»; «Во времена, когда драконы и принцессы…»; «Сатурналии! Пируют равные! Пирует храм…», — всякий раз поэт выдумывал новый способ взволновать её, и графиня всё больше ощущала, что жизнь превращается в череду монотонных ожиданий его слов и кратковременных моментов торжества, когда она чувствовала себя любимой. Постепенно она позабыла и о супруге, и о высшем свете, и о настырных ухажёрах, совсем отказалась принимать гостей и целыми неделями пристально изучала каждое слово нового фрагмента их одностороннего разговора. И вот, когда следующее письмо чуть задержалось,