Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 70

Это поставленное здесь для благозвучия как «рыжий негр» точнее было бы перевести «негр с красноватым отливом»: в жилах поэта, наряду с европейской, течет и африканская, и индейская кровь. Многое перемешано и в его поэзии. Кроме культурной традиции долгих веков и эпох, в ней живет и непосредственное, «туземное» ощущение свежести языка, когда поэт, подобно Адаму в раю, дарит вещам имена, наслаждаясь самим процессом возникновения речи.

Он родился и вырос на острове Сент-Люсия, университетское образование получил на Тринидаде. Впоследствии он много преподавал в Америке и в Англии, но всегда чувствовал за собой судьбу и культурные традиции своей океанской родины. На этом всегда стоял, обретая силу в самой зыбкости своего двойственного положения (карибский поэт, пишущий по-английски).

Значение Уолкотта для современной английской поэзии стоит особо подчеркнуть; выражаясь торжественно, он один из тех рыцарей, которые сберегли ее честь в смутную эпоху кризиса и утраченных ориентиров. С этой мысли Бродский начинает свое замечательное эссе о Уолкотте «Шум прибоя»:

«Поскольку цивилизации конечны, в жизни каждой из них наступает момент, когда центр больше не держит («the center doesn’t hold»[108]). В такие времена не армия, а язык спасает от распада. Так было с Римом, а до того с эллинистической Грецией. Скрепляющую работу в подобные времена выполняют провинциалы, люди окраин».

Провинция – сложный комплекс в душе человека, вырвавшегося на всемирную орбиту. Особенно в случае такой провинции, где вырос Уолкотт, – туристского рая, обители вечного лета. Можно ли всерьез относиться к этим отпускным краям, бутафорским пейзажам? Дерек замечательно размышляет об этом в своей нобелевской речи, сравнивая Север и Юг.

«Зима добавляет глубины и темноты в жизнь так же, как в литературу; а в бесконечном лете тропиков даже бедность и поэзия кажутся не способными затронуть слишком глубоко. В суровых городах, в воинственном холоде зим с их длинными ночами, дни, кажется, проходят мимо в застегнутых заиндевелых шинелях; каждое здание выглядит как казарма с зажженным светом в окнах, и когда начинает падать снег, кажется, ты попадаешь в русский роман девятнадцатого века… А у приехавшего на Карибы возникает впечатление, будто он попал в мир почтовых открыток. Такой поверхностный взгляд на культуру Карибских островов обычен».

Взгляд, конечно, поверхностный, но в чем-то верный. И не случайно любовь к своей, в буквальном смысле «малой», родине уживается в душе поэта с ностальгией по чужому и далекому. Никто в наше время так не воспел старые камни Европы, не передал шепот античности в волнах, плещущих в берега Атлантики, как это сделал Уолкотт.

Мне, с моей пожизненной привязанностью к Уильяму Йейтсу и ирландской литературе, особенно дорого стихотворение Уолкотта «Пробудившись в Эдеме приморском…», написанное после присуждения ему Нобелевской премии. Оно насквозь пронизано йейтсовскими аллюзиями: это и знаменитый медный бук в усадьбе леди Грегори в Куле, на коре которого можно прочесть врезанные инициалы Йейтса и его друзей, и квадратная башня в Баллили, и воспетые ирландским поэтом лебеди в Куле. Само называние первой «посленобелевской» книги стихов Дерека Уолкотта Bounty (1997) – прямая отсылка к названию книги Йейтса «Bounty of Sweden» («Щедрость Швеции»), написанной после присуждения ему этой премии в 1923 году.

* * *

Пробудившись в Эдеме приморском, под птичьи секвенции,

на приличной дистанции от злобы, довлеющей дневи,

воздаю благодарность, как Йейтс, этой «щедрости Швеции»

за мой дом возле мыса, за дымку в безоблачном небе,

за тропинки, петляющие вдалеке от заразы правительств;

благодарность моя – словно медного бука огромная крона,

из ирландского корня проросшая: смутно провижу

пруд в тумане, белеющих птиц – и поэт, осененный

нимбом славы и зыбких седин, бормоча непонятно,

то ярясь, то ликуя безудержно, ходит дозором,

ходит-бродит дозором около башни квадратной.

Здесь, у мыса, нет красно-янтарного леса, в котором

ветви вскрикивают от боли, когда их ломают,

есть лишь вечно-шумящего моря накаты – да память

об ушедших друзьях; но в обители вечного, щедрого мая,

где волна, набегая, смывает любую коросту,

даже боль затихает. Я слышу шуршание медного бука

вижу белых зимующих лебедей, почерневшие буквы,

на коре вековой, чую дрожь, свет и воздух

тех высоких речей – и молитву полуденных стрелок

о скончанье ирландских тревог… Нет отраднее вещи,

чем прогулка вдоль края скалистого берега – в гуле

волн, что мерно вскипают, и бьются о камни, и плещут

белопенными крыльями, словно лебеди в Куле.

Я тоже видел красный бук в Куле (его засушенный лист до сих пор лежит в моей книге) и поднимался на башню Тур Баллили. Много лет я переводил ирландского нобелевского лауреата – Шеймаса Хини и дружил с ним, а Шеймас дружил с Дереком Уолкоттом. От Шеймаса и его жены Мэри я слышал рассказ, как они отдыхали по приглашению Дерека в его доме на Карибах – том самом, который он построил «на шведские деньги». Интересно, что Шеймас свою премию потратил тоже на «улучшение жилищных условий»: он расширил свой семейный дом в пригороде Дублина и устроил в мансарде просторную комнату для работы.

Дерека Уолкотта можно назвать «современным эллином». Силой своего воображения он превратил Карибский архипелаг в Эгейский – не только в своей эпической поэме «Омерос», но и в других стихах, где слышится гул гомеровских гекзаметров, плеск весел Одиссеевых кораблей.

Между прочим, «никто» в приведенном выше четверостишии («Я – или сам народ, или никто») может быть и цитатой: так Одиссей назвался в пещере циклопа Полифема: «Никто» – не в порыве самоуничижения, но чтобы не выдать себя раньше времени.

Уолкотт – не только «эгеец», он также наследник римлян, их трезвого, стоического взгляда на мир. Перечитайте «Письма к Луцилию» Сенеки: в них уже содержится идеал благородного человека, благородного ума – за исключением, может быть, малого: жалостливой любви, умиления. Их нет и никогда не было в шуме океана, в свисте ветра. Их нет в ослепительных лучах южного солнца.

Зато они есть в христианстве, и не зря Уолкотт в стихах, посвященных памяти матери, вспоминает тридцать третью песнь дантовского «Рая», кончающуюся знаменитой строкой: «L’amor che move il sole e l’altre stelle» («Любовь, что движет солнце и другие звезды»). Язычество моря, укрощенное христианством сердца – доминанта поэзии Уолкотта.

…ликованья Исайи

Заставляют розу расти из песка…

Книга стихов Уолкотта «Щедрость» написана на Тринидаде, в доме, построенном после