Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 56

   и узнавать по очертаньям

   наших любимых милые лица,

где всем созданьям, кроме болтающих,

назначен удел и корм подобающий

   по роду их, – наш мир блаженный.

   Что бы биологи ни твердили,

лишь он спасает нас от безумия;

мы знаем, как знаньем перенасыщенный

   блуждает ум во тьме кромешной

   и в одиночестве беспредельном,

как он без формы, ритма, метафоры

в бессвязном тонет унылом бормоте,

   не понимая даже шуток,

   не отличая пенис от пенса.

Марс и Венера слишком потворствуют

нелепой нашей блажи и жадности,

   лишь Ты один, великий Термин,

   можешь исправить нас, шалопаев.

О бог дверей, оград и смирения,

да будет проклят змей технократии;

   но будь блажен тот град, что славит

   игры твои, лады и размеры.

Чьей милостью в компании дружеской

вершится чудо Пятидесятницы,

   когда нисходит Дух и каждый

   вдруг понимает язык другого.

В мире, безмерною нашей наглостью

ограбленном и отравленном, может быть,

   еще спасешь ты нас, понявших,

   что все ученые эти шишки

должны скромней нам басни рассказывать,

что Небу мерзостны самозваные

   поэты, ради пустозвонства

   ложью нас пичкающие бесстыдно.

13

У Термина, бога межей и границ, есть и второй смысл: не только разделение, но и посредничество, сочетание и примирение разделенного. У Шеймаса Хини, выросшего на границе двух миров, католического и протестантского, воспитанного двумя культурами, ирландской и английской, есть стихотворение «Terminus», в котором римский бог выступает учителем равновесия:

А все-таки, если иначе взглянуть,

Два ведра легче нести, чем одно.

Я вырос, привыкнув изгибом спины

Уравновешивать ношу свою.

Переводчик тоже обитает на границе двух миров. Термин может считаться и его богом-покровителем. Я заметил это много лет назад, написав «Песню межевого камня»:

На меже лежит камень, на неудобье,

Между двух полей лежит, наподобье

Переводчика – или его надгробья.

Оден в своей оде утверждает, что величайшей милостью жизни является чудо взаимопонимания, то самое «чудо Пятидесятницы», когда на человека как будто сходит Святой Дух и «каждый вдруг понимает язык другого». Тем же заканчивается и моя переводческая ода:

Тихо в поле. В глазницах кремнёвых сухо.

Зачинается песнь от Святого Духа.

Это камень поет – приложите ухо.

Этот пример еще раз доказывает, что связь между подлинником и переводом – корневая, что работа переводчика начинается задолго до того, как произойдет реальная встреча текста и глаз; только поэтому перевод и оказывается возможным.

Просперо и Ариэль

1

Здравый смысл и, я бы сказал, здоровый скепсис Одена, его заявления, что стихотворение не соловьиная песнь, не мечта о рае, а просто некое «словесное изделие», не могут скрыть от нас глубоких романтических корней его поэзии.

Они наглядно выразились в его лекции 1971 года «Фантазия и реальность в поэзии». В центре ее – концепция детства как основы творческого развития поэта и своеобразно преломленная романтическая теория воображения. Вслед за Кольриджем Оден различает Первичное Воображение и Вторичное Воображение; но при этом он как бы «наводит на резкость» несколько расплывчатые определения Кольриджа и формулирует их следующим образом.

Первичное Воображение есть способность улавливать сакральное в мире и отличать его от профанного. Вторичное Воображение есть способность различать прекрасное и уродливое; оно также включает в себя чувство юмора и склонность к игре. В поэзии их функции различны: Первичное Воображение творит символы, Вторичное воображение – метафоры[84].

Притом сам Оден был склонен считать себя классицистом. Тут нет противоречия. Как и Иоганн Вольфганг Гёте, кумир его поздних лет, он сочетал и то и другое. Его романтическая ирония не мешала трансцендентным интуициям, рациональность прекрасно сочеталась с воображением поэта.

«Любое стихотворение основано на соперничестве Просперо и Ариэля» – то есть разума и чувства, правды и красоты, мудрости и музыки, считал Оден.

2

В 1943 году в Нью-Йорке Оден пишет поэму «Море и зеркало» – своеобразный поэтический комментарий к шекспировской «Буре» в форме монологов действующих лиц пьесы – Просперо, Ариэля, Калибана, Миранды и так далее.

Среди драматических сочинений Шекспира «Буря» стоит особняком. В первом посмертном издании драматурга она открывает раздел комедий, хотя ее истинный жанр определить затруднительно. «Бурю» называют и трагикомедией, и романтической сказкой, и философской пьесой. В ней нет ни настоящего противоборства страстей, ни драматического напряжения, нарастающего к развязке. Все главное уже произошло, перед нами как бы эпилог. Это и есть эпилог творческого пути Шекспира, последняя из его пьес, про которую доподлинно известно, что она написана им полностью, без чужого участия. В год ее написания (1613) театр «Глобус» сгорел, а Шекспир вернулся обратно в Стратфорд, где и умер через три года. В последних сценах, и в особенности в заключительном монологе, мотив прощания со сценой, с профессией драматурга звучит очень внятно.

Сказочные и фантастические персонажи пьесы: волшебник Просперо, дух воздуха Ариэль и человекоподобное чудовище Калибан – да и вся атмосфера затерянного в океане и наполненного таинственными голосами острова – весьма экзотичны. Вообще, по своему жанру комедия Шекспира напоминает придворную пьесу-маску – ренессансный жанр, который Оден превосходно знал и ценил.

Придворная маска – пьеса с живописными костюмами, пением и танцами – обычно имеет аллегорический характер. В двадцатом веке сделалось модно трактовать «Бурю» в разных аллегорических и символических смыслах. Вариантов и оттенков тут множество. Скажем, Просперо – поэт, Ариэль – его воображение, Калибан – его животная природа. Или, в более абстрактном смысле, Ариэль – дух, Калибан – материя, Просперо – разум.

Но есть и сложные интерпретации, например в духе философии Кьеркегора. Стадии совершенствования Просперо соотносятся с кьеркегоровскими категориями: человек эстетический (овладение наукой волшебства), человек этический (прощение своих врагов) и человек религиозный (добровольный отказ от могущества).

Пьеса оказывается как бы уравнением, в которое можно подставлять различные иксы и игреки без нарушения общего баланса. Думается, именно этим она и привлекла Одена, давая ему возможность для различных философских и лирических подстановок.

Одна линия поэмы Одена, самая личная, по-видимому, отражает историю отношений поэта с Честером Кальманом.