Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 30

комическим маскам Стивенса, безусловно, относятся и его два доктора, «женевский» и «кубинский», и его французский «дядюшка» с моноклем («Le Monocle de Mon Oncle»). Оба доктора восходят к непременному персонажу commedia dell’arte и европейского кукольного театра, по-видимому представляющему тему тщетности человеческого знания. Таков Женевский доктор на рандеву с Океаном, который неизмеримо превосходит границы его понимания:

Женевский доктор

Женевский доктор встал лицом к волнам

И, взор вперяя в Тихий океан,

Цилиндр прихлопнул, затянул платок.

Кузнечик мыслящий, он в первый раз

Встречал такой разгул, такой напор —

Куда там твой Расин и Босюэ!

Нет, он не струсил. Повелитель тайн

И бездн, он трепета не испытал

Пред этим явным бешенством стихий.

И все-таки его пытливый дух

Был сбит с резьбы упорством и числом

Косноязычных варварских валов.

Столпы и купола его ума,

Внезапно треснув, рухнули в потоп.

Профессор высморкнулся и вздохнул.

Таков и Кубинский доктор:

Кубинский доктор

Я уехал в Египет, спасаясь

От индейца, но этот индеец

Вдруг упал на меня, как с неба.

Не с Луны упал, извиваясь,

Как Дракон, сквозь прозрачный воздух

На невинную жертву дивана —

Но упал и исчез коварно.

Я-то знал, что он рядом: чуток

Был мой сон в завитке июня.

Это, пожалуй, будет потруднее интерпретировать. Некий «индеец» преследует героя стихотворения, «невинную жертву дивана». Он настигает его даже в Египте – и в следующий момент коварно исчезает. Но герой знает, что он где-то тут, рядом.

Что это за индеец? Может быть, это какая-то неотвязная мысль? Может быть, это судьба человеческая, которую – вот именно что не избежать, не объехать?

Не родня ли этот индеец той самой белой обезьяне, о которой нельзя думать (из известной притчи)? Тут, мне кажется, будет к месту привести свое собственное стихотворение – как иллюстрацию того, что между поэтом и его переводчиком всегда есть какая-то внутренняя параллельность; оттого он и улавливает с лету мысль своего автора.

Только герой Стивенса от своего индейца бежит, а у меня предлагается не бояться белой обезьяны, но приветить ее и приручить.

Белая обезьяна

Напрасно думают, как об изъяне

Творения, – о белой обезьяне.

Она нужна живым в такой же мере,

Как морю – шум или Колумбу – берег.

По первости она страшна немножко,

А пообвыкнешь – не страшней бульдожка.

Выталкивать ее за дверь жесточе,

Чем гнать собаку в тьму и холод ночи.

Так мало нужно ей! Всего-то корма

На гривенник. Ее дневная норма:

Два раза в сутки – этого довольно —

О ней подумать, хоть бы и невольно.

Попробуйте! Не страшно и не больно.

6. «Объяснение Луны»

Необходимость снижения романтических тем ироническим либо абсурдным заголовком – не только личная прихоть Стивенса, но до какой-то степени черта его эпохи. Так, например, Элиот назвал свое лучшее произведение десятых годов «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» (1915).

Как считают критики, наибольшее влияние из поэтов прошлого на Стивенса оказал самый романтический из «про́клятых поэтов», Жюль Лафорг (1860–1887). Единственные две изданные при жизни книги Лафорга называются «Жалобы» (1885) и «Подражание государыне нашей Луне» (1885).

Перечитывание первой книги Стивенса убеждает: именно на эти жалобы и эти подражания настроена его «Фисгармония». В отличие от Лафорга, поэта целиком лунного, у Стивенса мы видим некое динамическое состязание, «перетягивание» Солнца и Луны, но с явным перевесом Луны, и лишь она – вдохновительница и матерь его Музы.

У Лафорга – это Богоматерь Вечеров, которой он жалуется:

Фу, солнечный экстаз! Природа, право слово,

Ты лимфатических и пошлых сил полна.

Но солнце скроется – и вот уже волна

Лиловых сумерек меня лелеет снова,

    Как ангела больного:

    О Богоматерь Вечеров…[31]

Для Стивенса эта же самая «Богоматерь Вечеров», Луна – «мать пафоса и состраданья». Она также ассоциируется у него со Святой Марией.

Когда усталым вечером ноябрьским

Она скользит своим лучом по веткам,

Едва касаясь неподвижных веток,

Когда распятый бледный Иисус

Нам предстает так близко – и Мария,

Чуть тронутая инеем, таится

В пещерке из увядших палых листьев,

Когда меж туч сиянье золотое

На миг дарит иллюзию тепла

И сладостные сны приносит спящим, —

Луна – мать пафоса и состраданья.

Тема одиночества и сиротства – главная у Лафорга. Это он придумал слово «орфелинизм», в котором сквозят и Орфей, и сирота (французское «orphelin»)[32]. Он как будто предсказал свою собственную смерть в этих двух строках:

Encore un de mes pierrots mort;

Mort d’un chronique orphelinisme…

Еще один Пьеро почил,

Сражен хроническим сиротством…[33]

Во вселенной Стивенса никто не умирает от одиночества, но переходит в состояние относительного покоя или, как сказал бы физик, постоянного колебательного движения (как в колыбели).

Убежище одиноких

Пусть последним убежищем одиноких

Станет место волнообразных качаний.

Будет ли это посреди океана

На шлепающих зеленых ступенях

Или на пляже —

Что-то все время должно качаться

Волнообразно и непрестанно,

С шумом ритмичным и монотонным,

Не прекращающимся ни на секунду;

И мысль должна тоже волнообразно,

Беспокойно зыбиться и возвращаться.

В этом – убежище одиноких,

Которое мы можем назвать по праву

Местом вечных волнообразных качаний.

7. «Язва повседневности»

Итак, мысль в ее нормальном состоянии – колебательное, уходящее и возвращающееся движение. Ответов на последние вопросы нет, или все эти ответы – сложносочиненные.

Лафорг в стихотворении «Эпикуреец»:

Я счастлив задарма! Блажен, кто создает

Себе при жизни рай, на случай, если тот,

Который в небесах, – вранье и