Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 17

И съежилась, готовая принять

Любую участь от всесильной длани.

Я не могу (признаюсь честно в том)

Любить напропалую, без изъятий,

Как нынче модно, «наших меньших братий».

Но эта кроха под моим пером —

Рука не поднялась ее обидеть;

Да и за что бедняжку ненавидеть?

Я сам разумен и ценю весьма

Любое проявление ума.

О, я готов облобызать страницу,

Найдя на ней разумную крупицу!

Статьи

Фрост в Англии

Как известно, поэзию Роберта Фроста признали сначала в Англии и только потом в Америке. Так что интуиция его не подвела, когда 1912 году он решил вместе семьей переехать из Новой Англии в старую – чтобы сменить обстановку и глотнуть другого воздуха. Именно здесь, в Лондоне, уже в следующем году у тридцатисемилетнего Фроста вышла его первая книга «Прощание с юностью», состоявшая из давно написанных стихов, наполовину – еще до 1900 года.

Интересно, что в этой книге к названиям стихов он добавил развернутые подзаголовки, например, такие: «Юноша убежден, что скорее станет самим собой, если забудет о мире»; «Он не боится, что его не поймут»; «Он лелеет свое осеннее настроение» и так далее.

Юрий Здоровов, составитель и комментатор самого полного на сегодня русского издания поэзии Фроста[11], называет эти подзаголовки «ироническими». А я бы скорее назвал их стилизованными. Здесь Фрост подключается к давней английской традиции, истоки которой как минимум в XVI веке, а последний пример, который был тогда «на слуху», – сборник стихов Уильяма Йейтса «Ветер в камышах» (1899) с подобными же развернутыми названиями.

В свою очередь, и Йейтс стилизует эти заголовки под образец, привлекший его в старой английской традиции, а именно стихи Томаса Уайета (1503–1542). Впервые они были напечатаны в сборнике лирики первой половины XVI века «Песни и сонеты», так называемом «Сборнике Тоттела» (1557). И хотя озаглавлены они были, по-видимому, не автором, а составителем, названия прижились и вплоть до середины XX века печатались только так. Сравните:

Томас Уайет (1557).

«Влюбленный сравнивает себя с галерным рабом, а даму со звездой»; «Он сознает, что доверился опрометчиво»; «Влюбленный сетует, что подобное не излечивается подобным»; «Он восхваляет прекрасную ручку своей дамы».

Уильям Йейтс (1899).

«Влюбленный рассказывает о розе, цветущей в его сердце»; «Он вспоминает забытую красоту»; «Он скорбит о перемене, случившейся с ним и его любимой, и ждет конца света»; «Он мечтает о парче небес».

Роберт Фрост в своей первой книге следует за ними. Я думаю, что у него эти заголовки исполняют примерно ту же функцию, что и у Йейтса, – определенного отстранения автора от лирического героя, который уже успел измениться и смотрит на себя самого с некоторым покровительственным сочувствием. Не зря Фрост называет его «юношей»; он сам в это время уже давно не юноша, ему 38 лет. Так что очень точно и проницательно Ю. Здоровов перевел название книги Фроста (цитату из стихов Лонгфелло, непонятную вне контекста) как «Прощание с юностью». Именно так!

Перепечатывая свою первую книгу в США через два года, он эти заголовки снял, потому что учитывал другого читателя и другую традицию.

Трехлетнее пребывание в Англии стало поворотным пунктом жизни Фроста. Там он нашел единомышленников, там обрел настоящего друга, писателя и поэта Эдварда Томаса, почти своего ровесника. Особенно сблизил их год, проведенный в своего роде «литературной колонии» в деревне Даймок, на границе Глостершира и Шропшира. Поселившихся там в 1911–1915 годах поэтов называют «даймокскими поэтами»; среди них были Руперт Брук, Уильям Гибсон и Джон Дринкуотер – все они печатались в альманахе «Георгианская поэзия» и составляли часть более широкого круга т. н. «поэтов-георгианцев».

Дом, в котором поселился Фрост с семьей, «Литтл Иденс», сохранился в прежнем виде. Вокруг – поля и леса необычайной красоты, настоящий заповедник диких нарциссов и других цветов. Они с Эдвардом Томасом жили по соседству и часто гуляли вместе по этим окрестным лугам и рощам, «ботанизировали». Эдвард знал все названия растений и заразил своим увлечением Фроста. С этими прогулками связано одно из хрестоматийных стихотворений Фроста «Другая дорога» («The Road Not Taken»).

Эдвард, хотя и заядлый ходок, много путешествовавший пешком (и описавший эти путешествия по Англии в своих книгах), отличался какой-то нерешительностью в выборе дороги и часто бранил себя, что свернул не туда, что надо было свернуть в другую сторону и тогда бы они нашли место, где цветов больше. Фрост, воспитанный в пуританском духе и часто слышавший от матери правило: «Пахарь не оборачивается назад», подтрунивал над ним. Тогда же он набросал стихотворение, которое закончил, уже вернувшись в Америку[12], и послал его другу как шутку.

Другая дорога

В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.

Я выбрал дорогу, что вправо вела

И, повернув, пропадала в чащобе.

Нехоженей, что ли, она была

И больше, казалось мне, заросла;

А впрочем, заросшими были обе.

И обе манили, радуя глаз

Сухой желтизною листвы сыпучей.

Другую оставил я про запас,

Хотя и догадывался в тот час,

Что вряд ли вернуться выпадет случай.

Еще я вспомню когда-нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть —

И это решило все остальное.

Эдвард Томас, однако, принял его всерьез. Шла война. Томас по своему возрасту и многосемейности (трое детей) не подлежал призыву в армию и мог вступить в нее только добровольцем. Идти ему не хотелось. Он ненавидел всякое насилие; к тому же армия, война – это всегда толпы людей, а Томас любил одиночество. Несколько месяцев он колебался, и стихотворение Фроста роковым образом повлияло на его решение. Он пошел добровольцем на войну и через полтора года погиб в сражении под Аррасом во Франции.

Как в древнегреческой трагедии, невнятное предсказание сбылось с ужасающей точностью.

Oh, I kept the first for another day!

Yet knowing how way leads on to way,

I doubted if I should ever come back.