Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 14

В Ложах – никого —

Гамлет бы и без Шекспира

Доиграл Сюжет —

О Ромео и Джульетте —

Мемуаров нет —

Человеческое Сердце —

И его Стезя —

Вот единственный Театр —

Что закрыть нельзя —

О чувстве сцены

Говоря о влиянии Шекспира, мы говорим не о конкретных параллелях, которые могут быть и случайными, а о сходстве самих «орудийных средств» (термин Мандельштама), то есть поэтических приемов, которыми Эмили Дикинсон воздействует на читателя. Это, прежде всего, сквозная метафоричность, персонификация, олицетворение и антитеза. Макбет говорит: «В моем мозгу гнездятся скорпионы!» (метафора); «…В такую ночь, когда лишь Колдовство / Приносит жертвы мертвенной Гекате / И древнее Убийство, пробудясь / От воя волчьего, крадется тихо…» (персонификация); и дальше, в том же монологе: «О Земля, / Надежно укрепленная твердыня! / Смягчи мои шаги, чтоб в тишине / Их звук предательский меня не выдал…» (олицетворение).

Наконец, антитеза, то есть противопоставление, – часто дающееся у Шекспира в одной строке. У Дикинсон это тоже любимый прием, пружина сюжета. Посмотрим, например, на только что процитированное стихотворение: Драма – Быт, Сцена – Партер, Гамлет – без Шекспира, Сердце – Театр и т. п.

Что касается персонификации и олицетворения, то они играют совершенно выдающуюся роль в стихах Дикинсон. В сущности, ее знаменитые заглавные буквы объясняются тем, что любой предмет у нее – Ветер, Снег, Солнце, Кораблик – олицетворен или готов к этому, а всякая абстракция – Смерь, Время, Бессмертие – персонифицирована и просится в список действующих лиц.

К любимым приемам Дикинсон можно отнести и гиперболу. Например, в том стихотворении, где душа поэтессы избирает своего собеседника и запирает дверь перед всеми остальными, ей сразу представляются Императоры (во множественном числе), униженно умоляющие их впустить:

Пусть Колесницы – перед Окнами —

Томят Коней —

Пусть на колени – Императоры —

Встают пред ней!

Разве это преувеличение не того же типа, что слова Гамлета над гробом Офелии: «Я любил ее, как двадцать тысяч братьев»?

Эти риторические приемы – и еще сжатость фразы, соседство абстрактного с конкретным, бытовым, нетривиальная лексика – общие у Эмили Дикинсон с Шекспиром, хотя, казалось бы, цели у них совсем разные.

Стоит напомнить, что стиль Шекспира во многом обусловлен театральной практикой его времени. Тогда зрители ходили «слушать пьесу», а не «смотреть». Сила, звучность и экспрессивность речи определяли впечатление от спектакля. А публика была смешанная, но не такая уж неподготовленная, как нам кажется. Англичане того времени регулярно слушали проповеди, читали торжественные прокламации властей. Риторику, то есть искусство говорить убедительно, изучали в начальной школе. Умение читать и писать стихи было частью образования джентльмена, но оно распространялось и на низшие слои общества. Язык еще не застыл окончательно, поэты и драматурги постоянно с ним экспериментировали.

Публике Шекспира нравилось, что сценическая речь, доставляя удовольствие своей звучностью и складностью, в то же время не «текла сама в рот», а требовала встречного усилия для понимания. Такова и речь Эмили Дикинсон. Она рассчитывает на интеллектуальное удовольствие читателя – удовольствие от понимания. Она делает драматические остановки внутри строки, готовит новую фразу – и, наконец, поражает внезапным поворотом, неожиданным образом или словом. Она разыгрывает свое стихотворение как мини-пьесу. Вот пример.

Два раза я теряла все —

Вот так же, как теперь,

Два раза – нищей и босой —

Стучала в Божью дверь.

И дважды – с Неба – мой урон

Был возмещен сполна.

Грабитель мой! – Банкир – Отец! —

Я вновь разорена.

Ясно, что восклицание «Отец!» должно произноситься совсем с другой интонацией, чем «Грабитель» и «Банкир». Тут автор одновременно и режиссер, и актер.

Еще о метафизиках

Мне кажется, можно говорить и о влиянии на Дикинсон некоторых поэтов XVII века, принадлежащих к метафизической школе Джона Донна. Самого Донна она, по-видимому, не читала; это неудивительно – в XIX веке его настолько забыли, что он совершенно выпал из популярных антологий поэзии. Но в этих антологиях оставались его подражатели и последователи, от Герберта до Уоллера. Такие признаки метафизической школы, как характерная тематика (смерть, Бог и т. п.), обилие абстрактной лексики, причудливые сравнения, взятые из науки и философии, нетрудно обнаружить и в поэзии Дикинсон.

Достаточно сказать, что в ее стихах критики насчитали более 200 (двухсот!) научных терминов из самых разнообразных областей знания: философии, юриспруденции, биологии, геометрии, астрономии, математики и так далее. Например:

Любовь – древнее Жизни —

И старше Смерти – В ней

Первопричина Мира

И Экспонента Дней —

Поэты часто врут, когда касаются естественных наук, но Эмили Дикинсон совершенно точна. Напомним, что такое экспонента. Это функция вида е в степени ах (еах), иначе говоря, это – функция, растущая в геометрической прогрессии и удваивающаяся через каждые n дней, где (как можно легко показать) n = 1/a log2. Но ведь жизнь и есть самовоспроизводящаяся форма материи, умножение которой (размножение) определяется геометрической прогрессией, а любовь – инструмент этого процесса. Так что здесь Эмили глядит в корень. Хотя к ней тоже можно отнести упреки Джона Драйдена поэтам-метафизикам: они «засоряют головки дам сложными философскими умозрениями, когда ему следует обратиться к их сердцам, дабы увлечь их нежностями любви».

Говоря о метафизической поэзии, упомянем прощальные «Стихи, завершающие книгу» Эдмунда Уоллера (1606–1687), которые Эмили вспоминает в одном из писем: «Лачуга Души, обветшав, сквозь щели, проделанные временем, пропускает иной, новый свет». Образ совершенно дикинсонский. Вот как это место звучит в современном переводе:

В своем жилище ветхом в час ночной

Душа сквозь щели видит свет иной,

И в немощи сильнее став и зорче,

Мы в новый дом свой, что не знает порчи,

Торопимся, и ставши на порог,

Вдруг оба мира зрим у наших ног[9].

В другой раз она цитирует знаменитое стихотворение позднего метафизика Генри Воэна (1622–1695). «Они ушли туда, где вечный свет», в котором поэт мучительно вглядывается в Небеса, чтобы увидеть там своих ушедших друзей:

О, сделай так, чтоб даль была видна,

      Сними туман с очей раба —

Иль вознеси туда,